Страница 18 из 37
Книжка Ролинг – современная. Но это не значит, что она «постмодернистская». В ней нет «постмодернистских» игр, экспериментов с размыванием добра и зла. «Общечеловеческие» принципы нравственности в ней прописаны безупречно.
Если и есть расхождение – то это расхождение с некоторыми уже чисто конфессиональными критериями добропорядочности: занятия магией сказка Ролинг не осуждает. Однако нарушение конфессиональных норм (нарушение, вдобавок, мнимое, ибо речь идет о сказке, а не о вероучительном трактате) не стоит преподносить как нарушение норм моральных. Неверующего человека, не соблюдающего Великий Пост, вряд ли стоит называть мерзавцем.
Занятно, кстати, что другой критик увидел пагубность сказок про Гарри Поттера в том, что в них слишком уж ясная граница между добром и злом – и это, мол, на руку американскому империализму с его мифологией «оси зла»151. Да, в этом смысле эта сказка традиционна: замечательная и познавательная черта всей вообще детской литературы – ясное различие добра и зла, изначальное и четкое распознавание, где «наши», а где «плохие». И что же – все детские книги и фильмы считать теперь «пособниками американского материализма»?
Еще один повод обвинить сказочницу в аморальности усматривается в том, что ею «по-садистски преподнесен и один из самых душераздирающих моментов»152 – речь идет об истории с туалетным призраком Миртл из второго тома. И в самом деле облик этой девочки выписан Ролинг безо всякого сочувствия.
Впрочем, что я сказал – «образ девочки»! Этого как раз нет. Это именно «образ призрака». А призраки – они одномерны, плоскостны, прозрачны. Люди (такие как Снегг или Люпин, а со временем, наверно, и Педдигрю, которому, похоже уготована роль, схожая с ролью Горлума во «Властелине Колец») в сказке Ролинг могут быть сложны. Но все ее персонажи-призраки подобны адским жителям из «Расторжения брака» К. Льюиса: они не живы в том прежде всего смысле, что в них ничего не меняется, они остаются пленниками своей главной прижизненной страсти. Вот и «плакса Миртл» есть просто олицетворение «плаксивости». Это – басня.
Басни же населены «призраками»-аллегориями, а не живыми людьми. Требовать авторского и читательского сочувствия к призраку-плаксе – все равно, что требовать сочувствия к крыловской стрекозе-лентяйке. И жесток же оказался дедушка Крылов: вместо того, чтобы некогда павшей, но раскаявшейся стрекозе дать приют в зимнее время, он ее выгоняет на мороз – «так поди же попляши!». Крылов-то, выходит, садист почище Ролинг: стрекоза ведь, в отличие от «плаксы Миртл» никого не «доставала», детей не пугала, просто жила и веселилась – а с ней поступили так «не по христиански»!
Я бы от истории с Миртл начал разговор о том, как скучно жить человеку, который думает лишь о себе самом и без конца подсчитывает обиды, нанесенные ему другими. Такой гордец – да, да, плаксивость есть форма гордыни – в конце концов сам запирает себя в одиночке. В унитазе. Священник Александр Ельчанинов однажды сказал, что «гордый человек подобен стружке, завитой вокруг пустого места». Вот и вокруг Миртл создалась пустота, в которой повинна лишь она сама: своими слезами о себе самой она выела все живое и в себе и вокруг себя. Злопамятство – вот в чем трагедия Миртл. Тяжело жить, если помнить все то дурное, что как тебе кажется, сделали тебе люди. Тут уж лучше забыть, а еще лучше – простить. Прощение – вот выход из миртловского туалета…
И в конце концов я бы предложил прочитать стихотворение современного днепропетровского поэта Андрея Осмоловского153:
Грех гордости не так легко изжить
Лишь что-нибудь приличное напишешь –
Опять с тобою эта злыдня,
Пытается тобой руководить:
Смотри на прочих искоса и сверху,
Уж как мелки они.
А ты - Орел, и равных тебе нет.
Так шепчет в ухо гордость, отнимая
И дружеские чувства, и любовь,
Рождает пустоту и скуку,
В конце концов последнее отнимет:
Не сможешь ничего писать –
Ведь все вокруг покажется так плоско,
Не будет стоить твоего таланта –
И сгинешь окончательно с тоски.
А если кто-то рядом будет весел,
Тут зависть на подмогу к ней придет,
И будут есть тебя, травить и мучать
Сестрицы эти милые вдвоем.
Две - гордость с завистью - сестрицы злые,
Две эти мерзкие змеи
Стремятся мир заляпать грязью,
Все вывернуть изнанкой, все залгать,
Все белое представить черным.
Но ты не медли! Если в первый раз
Пришла и постучала в двери гордость,
Невинной гостьею зашла в твой дом
И в уголке тихонько основалась –
Гони ее пинками и взашей,
Не подпускай ее к питью и пище,
Молись усердно Богу, чтоб она
Покинула твое жилище.
Молитвы меч ей крайне неприятен,
Особенно канон ей покаянный
Досаду причиняет: словно уголь,
Попавший между телом и одеждой, -
Корежит гордость, не дает покоя.
Пусть убежит, не крикнув "До свиданья", -
И Бога много ты благодари,
Что избежал ты этого несчастья,
Что сброшен с сердца черный камень –
На время, до счастливого стиха.
Впрочем, еще более уместно было бы вспомнить эти стихи при чтении пятого тома – когда Дамблдор исповедуется перед Гарри: «Это я виноват в том, что Сириус умер, - отчетливо произнес Дамблдор. – Или, вернее сказать, это почти полностью моя вина. Я не настолько высокомерен, чтобы взять на себя всю ответственность». Вот это – по православному! Ведь человек, который уверяет себя в том, что он грешнее всех на свете, тем самым тоже сравнивает себя с другими и хоть в чем-то да выделяет и превозносит себя. Тонкая гордыня, замаскированное тщеславие есть и в таком псевдопокаянии. Но Дамблдор счастливо его избегает...
А критикессы, не упускающие случая напомнить о своем огромном педагогическом опыте, с порога отбрасывают возможность христианских ассоциаций при чтении «Гарри Поттера»; об эпизоде с Плаксой Миртл они могут сказать лишь - «Такого «добра» в книге навалом»154. Меня же их напоминания о своем «немалом опыте работы с детьми» не убеждают. Когда я вижу человека, который еще верит во всемогущество запретов155 – я сам не верю в доброкачественность его педагогического опыта (опыт-то у него, может, и был; только вот не подрастерялся ли он по мере его личного воцерковления?156).
И в заключение обратим внимание на фамилию Гарри. «В волшебных сказках всего мира живет сюжет о черте-завистнике. Особенно часто такой персонаж встречается в сказках народов севера Европы. Этот черт завидует людям, которым неведомо искусство колдовства, но которые зато умеют работать, обучены ремеслу и мастерству. Именно на попытках посоревноваться с людьми в ремеслах строятся многие сказочные сюжеты - от благопристойных сказок для самых маленьких до буйно-грубых «заветных» сказок из собрания Александра Афанасьева. Черт по ходу развития сюжета сказки или просит человека научить его делать что-либо «общественно полезное», самонадеянно полагая, что при своих способностях легко в конце концов справится с любой работой, или же, увидев свою несостоятельность, начинает пакостить и вредить трудовому народу. Английский черт по большей части завидует двум профессиям - трубочиста и гончара. Первая профессия близка ему наличием черноты, сажи и копоти. Вторая притягивает виртуозным искусством гончарного дела, магией вертящегося гончарного круга, на котором под руками человека из комка сырой глины словно сам собой вырастает изящный сосуд. Даже в тех случаях, когда черт ухитряется уговорить гончара научить его гончарному искусству, ему не дается это мастерство.
И черт с проклятиями и угрозами тает в воздухе или убегает, оставляя после себя запах серы: на пальцах у него когти - выгладить глину он не может, на ногах копыта - они не дают крутить гончарный круг. Горшечник по-английски – potter»157.
Фамилия Поттер – своего рода «оберег»: то, чего боится (и чему завидует) нечистая сила. Подождем выхода последней книги – и станет ясно, случайность это или нет…
КОГДА СТЫДНО БЫТЬ ПРАВОСЛАВНЫМ…
Это стыдно, когда видишь, что от имени твоей веры твои единоверцы говорят глупости.
Нет, критическое отношение к «Гарри Поттеру» – не глупость. Просто, если уж читать эту книгу так, чтобы каждую строчку сказки сопоставлять с православным катехизисом, то пусть тогда такой аналитик и сам не выходит за рамки христианского учения и христианской этики.