Диакон

Обратная перспектива превращает наше пространство в место действия иконы. И в этом икона просто воспроизводит специфику библейского текста.

Именно в терминах прямой и обратной перспектив можно выразить разницу между текстом Писания и художественным текстом.

Художественный текст вводит человека в свой мир. Читая «Сагу о Форсайтах», человек забывает о своей жизненной и бытовой ситуации, и весь растворяется в пространстве романа. Он живет тревогами, болью и радостями его персонажей. Роман вводит читателя в себя. Он разрывает меня на две части: «я» – как читатель, и «я» – как человек. Читая, я забываю мои тревоги и даже мои обязанности. Я – уведен из моего мира.

Напротив, священный текст, текст проповеди стремится влиться в мою жизнь, буквально проторгнуться в нее, понудить меня к пониманию того, что то, о чем идет речь в Евангелии, принадлежит к числу фундаментальнейших вопросов именно моей жизни.

Не сопереживание Иисусу, Петру или Аврааму требуется от меня. Я должен перед лицом этого текста понять – происходящее там и тогда, некоторым образом происходит со мной.

Кому бы ни говорил Христос Свои слова, Он говорит их мне. Обличает фарисеев – меня обличает. Утешает апостолов – меня утешает. Призывает к вере – меня призывает. Апостолы просят: «умножь в нас веру» – и это тоже моя молитва о моей духовной нужде.

Подлинно духовное прочтение Писания дает Великий канон преподобного Андрея Критского. В этом каноне, читаемом четыре первых вечера Великого Поста, преподобный Андрей отождествляет себя, по сути, со всеми лицами Ветхого и Нового Заветов. Видит грех Давида – «ты же, душе моя, и горшее сотворила еси», видит ревность Илии – «ты же, душе моя, ревности его не поревновала еси»... И человек, слушающий этот Канон в храме, на фоне непрестанного тихого пения «Помилуй мя, Боже, помилуй мя», к себе прилагает все события Священной Истории, находя в них укор, утешение или пример для себя, для той жизни, которую он ведет здесь, в своем веке, в своем доме. Этот текст заставляет встроить его в ткань нашей жизни.

Библия не может быть лишь рассказанной, наподобие гомеровской, действительностью. Ее задача – воздействие на сознание адресата, а не передача информации. Это не поэзия: не переживание, а выход в новый пласт реальности. Эти тексты нельзя пересказать. Это не книга на полке, а зерно в поле274. Мир сказания мы должны включить в нашу действительность и нашу собственную жизнь. События Священной Истории не просто вспоминаются, они объемлют и спасают нас.

Святитель Григорий Богослов так выражал эту особенность библейского слова: «Хорошо, если человек понимает смысл Писания – но еще лучше, если он просто кается, читая Слово». Библия стремится не столько дать нам возможность истолковать ее по-своему, сколько сама желает истолковать по-новому нашу жизнь.

В иконе, как и в Библейском тексте, обратная, по сравнению с художественным текстом, перспектива и динамика: не мы входим в нее, а она в нас.

Текст иконы и Библии настолько реален, настолько самостоятелен, что он не нуждается в собственном оживлении через наше вхождение в него, но напротив, сам волит войти в нашу жизнь, чтобы ее оживить. Евангелие, как и икона, не просто «повествование» или «иллюстрация», но живая проповедь, вызов, обращенный к человеку.

Пример такого прочтения Евангелия дает стихотворение Арсения Тарковского:

Просыпается тело,

Просыпается слух.

Ночь дошла до предела,

Крикнул третий петух.

Сел старик на кровати,

Заскрипела кровать.

Было так при Пилате.

Что теперь вспоминать.

И какая досада

Сердце точит с утра?

И на что это надо –

Горевать за Петра?

Кто всего мне дороже,

Всех желаннее мне?

В эту ночь – от Кого же

Я отрекся во сне?

Крик идет петушиный

В первой утренней мгле

Через горы-долины

По широкой земле.

Перед арестом Христос предсказал Петру – самому пылкому своему ученику – что даже он оставит Его. «Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня» (Мф. 26,34). Тарковский не иллюстрирует этот эпизод Евангелия. Он помещает Евангельскую трагедию в свою жизнь. «Крик идет петушиный... по широкой земле». 70-е годы, в которые написано это стихотворения – это последние годы жизни Тарковского («старик»). И надо ли напоминать, что в эти годы отречения и предательства стали уже привычкой?..

Другая возможность сопоставления иконы и Писания – в подчеркнутом дистанцировании и иконы, и авторов Библии от субъективности. Если бы современный писатель писал роман о жертве Авраама, там было бы несколько сот страниц и о его переживаниях и о переживаниях автора по этому поводу. Но в Библии все проще: «Авраам встал и пошел».

Даже в истории Страстей, где евангелист, казалось бы, побуждается высказаться и занять личную точку зрения, тем не менее он лично остается в тени. Он ничего не говорит о своем горе и потрясенииlxxxviii.

Как икона стремится показать не субъективное восприятие реальности иконописцем, но явить саму Реальность – так и Библейский рассказ есть свидетельство самой Реальности о Себе. Поэтому вполне справедливо замечает В. Розанов, что выражение «библейская поэзия» не совсем правильно. Библия совершенно чужда главного и постоянного признака поэзии – вымысла, воображения, украшения, даже наивного, простого. Прямая цель библейского рассказа – передать факт, событие; и только. Библия – «книга былей»275.

Особенно это важно помнить при вхождении в Евангелие. Евангелие, как мы помним, не философский трактат, а рассказ о том, что произошло «при Пилате».

Те притчи, которые собраны в Евангелиях, также христоцентричны. И именно потому были непонятны толпе.

Возьмем, например, притчу о Сеятеле (Мф. 13,1-23). Ее не поняли даже апостолы. Недоумение было связано с тем, что для понимания притчи требовалось увидеть – эта притча о сеятеле, а не о поле. Поле – Израиль. Это было понятно всем. Израиль должен плодоносить – тоже ясно. Людские сердца по-разному откликаются на призыв Бога – так же несомненно. Но какое семя брошено в это поле и кем? Чтобы понять эту первую притчу Христа, надо изначала отождествить Его с Сеятелем и его учение с семенами. То есть, эта притча – опять же о Тайне Христа. Вышел Сеятель сеяти – «не какой-то сеятель», но с определенным артиклем, то есть истинный Сеятель.

«Понимание богословского смысла этой притчи дает новую глубину и ее конкретно-бытовому материалу. По иудейским писаниям употреблялось двоякое сеяние. Семя или разбрасывалось рукой или же сеяли при помощи скота. В последнем случае наполняли зерном мешок с дырами и клали на спину животного, так что когда оно двигалось, зерно густо рассыпалось по земле. Таким образом, легко могло случиться, что семя падало безразлично: то на выбитую дорогу, то на места каменистые, негусто покрытые землей, или же там, где терния из тернистой ограды проросли на поле – семя падало и на добрую землю»276.

Семя Евангелия бросают в людские сердца разные проповедники, в том числе и лично малодуховные, малоталантливые. Апостол Павел говорил о проповедниках Евангелия: «Сокровище сие (благодать Божию – А.К.) мы носим в глиняных сосудах».

В спорах о Церкви, которые сопровождают всю ее историю, такое уточнение бытового контекста евангельской притчи явно укрепляет именно православную позицию: благодатность Церкви и ее таинств зависит от святости Бога, а не от святости церковнослужителей. Собственно, уже в Евангелии Христос говорит о фарисеях: «Что они велят вам – делайте, по делам же их не поступайте» (Мф. 23,3).

Семя, посеянное ослом, стоит взрастить, и неприязнь, вызываемую этим животным, не следует переносить на хлеб, взращенный с его помощью.

Характерно, что притчи Нагорной проповеди говорят о Царстве Божием: Христос пришел основать Царство, а не школу. Вся доктрина – это общение с Ним.

Об этом общении со Христом говорит и притча о блудном сыне (Лк. 15, 11-32).

Это не просто семейная трагедия и не просто притча о сыновнем послушании. Если бы это было так, то для учебников литературы можно было бы избрать другие сюжеты на ту же тему из мировой письменности.

Эта притча отвечает на вопрос: может ли Бог прощать и очищать человека.

Евангелист Лука так объясняет повод произнесения Христом этой притчи: «Приближались к Нему все мытари и грешники слушать Его. Фарисеи же и книжники роптали, говоря: Он принимает грешников и ест с ними» (Лк. 15,1-2). У фарисеев не было сомнения в праведности самого Иисуса. Но им казалось, что праведник не должен пятнать себя общением с людьми более грешными, чем он.