Диакон

Миром правит Бог, сатана может править лишь балом – карнавалом, круженьем, мельтешеньем, пустотой. И одна из самых очевидных его уловок состоит в том, чтобы заставить людей поверить, будто именно Воланд является Мироправителем и Вседержителем. Помогать людям утверждаться в этом представлении об историческом всесилии богоборческих сил и о бессилии Господа в Истории – значит играть на руку самозванцу.

В дни скорби Иерусалима пророки Израиля обличали не жестокости разрушителей-иноплеменников; свое горькое слово с требованием покаянного обновления они – от имени Бога – обращали к самому народу Израиля...

И в дни скорби и крушения России Церковь проповедовала не о кознях «германского генерального штаба», она говорила о Державной иконе. Вера в Промысл укрепляет человека: она не оставляет места отчаянию.

Один из законов человеческого становления гласит: нравственная высота человека определяется тем, насколько он готов оправдывать (т.е. – осмыслять) свои собственные страдания. Святитель Иоанн Златоуст говорил, что тот, кто научился благодарить Бога за болезни, уже недалек от святости. (Другое дело – что нельзя благодарить Бога за болезни, ниспосланные соседу.) Если я смогу в минуту моей скорби сказать в своем сердце: «Вот, грехи мои настигли меня и Господь касается меня Своим целительным, хотя и жгучим посещением», – это будет шаг в моем духовном росте. Но если в момент скорби соседа я приду к нему и стану ему пояснять, что это его за грехи Бог так наказывает – я сам совершу грех профанации. Нельзя подглядывать в книгу чужой судьбы.

Россия – моя страна. А, значит, я не могу как иностранец или нерелигиозный человек, сводить происшедшее в те годы обвала к игре политических стихий (а слишком многие страницы сегодняшней патриотической и даже церковной печати предлагают именно такой – посторонне-неправославный взгляд на судьбу России). И, значит, жест Державной иконы обращен и ко мне. Ответить на него я могу лишь исповеданием: Верую и исповедую, яко Твоя есть воля и сила, и слава, власть и забота. Верую, что Россия не оставлена Тобою, что скорбящее сердце Твоей Матери в 1917 году стало не дальше, а ближе к русским селениям. Верую, что никому не передана Твоя верховная власть над миром и Россией – ни ЦК, ни парламенту, ни «синедриону», ни президентам. И только поэтому и могу я чувствовать себя в России – дома.

И поэтому и могу я еще надеяться на то, что 1917 год не повторится. Потому что тогда и Церковь и народ были достаточно сильны, чтобы вынести те удары и не умереть ни духовно, ни социально. Сейчас такого запаса сил в России уже нет. И потому еще одна гражданская война приведет просто к исчезновению народа. Зная же, что Бог не возлагает на человека крест, который был бы ему не по силам, и зная немощь наших сегодняшних сил – я надеюсь на то, что повторения былых катастроф в России не будет.

У политиков свои планы и расчеты. Но в Коломенском, в бывшем царском поместье, и поныне теплятся лампада и молитва перед ликом единственной Самодержицы Российской.

Родительская суббота

Одно из самых тягостных зрелищ на свете – поминки, совершаемые атеистами.

Вот все пришли домой от свежей могилы. Встает старший, поднимает рюмку...

И вот в этот момент все просто физически ощущают, что они что-то могут и должны сделать для того, с кем только что они простились.

Молитва об ушедших – это потребность сердца, а не требование церковной дисциплины. Сердце требует: помолись!!!

А рассудок, покалеченный еще школьными уроками безбожия, говорит: «Незачем, молиться, некому и не о ком – небеса полны разве что радиоволнами, а от того человека, с которым мы жили еще три дня назад, не осталось уже ничего, кроме того безобразия, которое мы только что засыпали землею». И на лицах людей отражается эта внутренняя сшибка. И звучат столь ненужные слова: «Покойный был хорошим семьянином и общественным работником»...

Нас не было – нас не будет.

Так не есть ли человек, чья жизнь нелепо мелькает меж двумя пропастями небытия, не более чем «покойник в отпуске»?..

Я умру, а мир останется полным, как новехонькое яйцо. Борис Чичибабин однажды дал безжалостно-точное определение смерти, какой она предстает неверующему человеку: «Лишь мясо – в яму».

Как мало в жизни светлых дней,

Как черных много!

Я не могу любить людей,

Распявших Бога!

Да смерть – и та! – нейдет им впрок

Лишь мясо в яму,

Кто небо нежное обрек

Алчбе и сраму.

Что люди выносят с кладбища? Что сам ушедший смог обрести в опыте своего умирания? Сможет ли человек увидеть смысл в последнем событии своей земной жизни – в смерти? Или и смерть – «не в прок»? Если человек перейдет границу времени в раздражении и злости, в попытке свести счеты с Судьбой, – в Вечности запечатлеется именно такой его лик...

Поэтому-то и страшно, что, по мысли Мераба Мамардашвили, «миллионы людей не просто умерли, а умерли не своей смертью, то есть такой, из которой никакого смысла для жизни извлечь нельзя и научиться ничему нельзя».

В конце концов, то, что придает смысл жизни, придает смысл и смерти... Именно ощущение бессмысленности смерти делает столь тяжелыми и неестественными похороны атеистов.

Для сравнения – сопоставьте Ваше ощущение на старом кладбище, где покой людей сторожат могильные кресты, – с тем, что чувствует Ваше же сердце при посещении советских звездных кладбищ. Можно с мирным и радостным сердцем гулять – даже с ребенком – по кладбищу, скажем, Донского монастыря. Но не чувствуется мира на советском Новодевичьем...

В моей же жизни был случай прямой такой встречи. В 1986 году в пожаре Московской духовной академии сгорели пятеро семинаристов. Хоронили их на городском кладбище Загорска. И вот, впервые за десятилетия на это кладбище пришли священники – не таясь, в облачениях, с хором, с молитвой. Пока студенты прощались со своими однокурсниками, один из монахов отошел в сторонку и тихо, стараясь быть максимально незаметным, стал ходить среди соседних могил. Он кропил их святой водой. И было такое ощущение, что из под каждого холмика доносится слово благодарности. В воздухе как бы растворилось обещание Пасхи...

Или вот иной пример неуничтожимости человека. Попробуйте, взяв в руки книгу, помолиться об ее авторе. Берете в руки Лермонтова – скажите про себя, раскрывая нужную Вам страничку: «Господи, помяни раба твоего Михаила». Прикасается Ваша рука к томику Цветаевой – вздохните и о ней: «Прости, Господи, рабу Твою Марину и приими ее с миром». Все будет прочитываться иначе. Книжка станет больше самой себя. Она станет встречей с человеком.

Пушкин (упокой, Господи, раба Твоего Александра!) среди обстоятельств, которые человека делают человеком, называл «любовь к отеческим гробам». Каждого человека ждет отправление «в путь всея земли» (Нав., 23,14). Не может быть вполне человеком тот, кого никогда не посещала мысль о смерти, кто никогда в тайнике своего сердца не повторял те слова, которые произнес преподобный. Серафим Саровский: «Господи, как мне умирать будет?».

Событие смерти, ее таинство – одно из важнейших событий во всей жизни человека. И потому никакие отговорки типа «некогда», «недосуг» и т.п. не будут приняты ни совестью, ни Богом, если мы забудем дорогу к родительским могилам. Надеюсь, мы никогда не доживем до тех лет, когда исполнится мечта Елены Рёрих: «Кладбища вообще должны быть уничтожены как рассадники всяких эпидемий»253

Для восточного мистицизма тело человека – лишь тюрьма для души. По высвобождении – сжечь и выбросить.

Для христианства тело – храм души. И верим мы не только в бессмертие души, но и в воскресение всего человека. Потому и появились на Руси кладбища: семя бросается в землю, чтобы с новой космической весной взойти. По слову апостола Павла, тело – храм духа, живущего в нем, а, как мы помним, «и храм поруганный – все храм». И потому тела дорогих людей у христиан принято не бросать в огненную бездну, а класть в земляную постель...

Перед началом и в дни Великого Поста, перед тем, как мы сделаем первый шаг навстречу Пасхе, звучит под сводами храмов слово нашей любви ко всем тем, кто прежде нас шел дорогой жизни: «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих!». Это – молитва обо всех, ибо, по замечательному слову Анастасии Цветаевой, «тут только есть верующие и неверующие. Там – все верующие». Теперь они все видят то, во что мы только веруем, видят то, во что когда-то они же запрещали веровать нам. И, значит, для всех них наше молитвенное воздыхание будет драгоценным даром.

Дело в том, что человек умирает не весь. В конце концов еще Платон спрашивал: почему, если душа всю жизнь борется с телом, то с гибелью своего врага она должна сама исчезнуть?