Диакон

От Иова до наших дней человек хранит понимание того, что ответ на этот вопрос не может (и не должен) быть выражен в словах, потому что этот ответ слышат не ушами, а сердцем.

Ты тот, Кто кротко рушит над нами

То, что мы строим,

Чтобы мы увидели небо –

Поэтому я не жалуюсь.

Эйхендорф

В мире христианской мысли страдание и радость, жизнь и смерть оказались не абсолютно противопоставлены друг другу. Прошу извинить за эпатирующую формулировку, но в своей глубине христианство действительно настаивает на неизбежности самоубийства: человек не должен жить для самого себя, он призван дарить себя. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою, в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12,24-25).

Александр Солженицын как-то сказал, что в ГУЛАГе есть один-единственный способ выжить, а именно, оставить всякую надежду на сохранение себя. Лишь так, похоронив себя, человек может выйти из лагеря человеком. Другой пример из светской литературы – строки Б.Пастернака:

Жизнь ведь тоже только миг,

Только растворенье нас самих

Во всех других

Как бы им даренье...

Как будто вышел человек,

И вынес, и раскрыл ковчег,

И все до нитки роздал...

Любовь, которая, по слову апостола, «не ищет своего», также выносит центр устремлений, забот и надежд человека во вне его. Христианская любовь – дарующая, а не потребляющая: в ее глубине всегда просвечивает крест.

В мире духовном об этом же говорит «перевернутая перспектива» иконописи. Человек должен отказаться от эгоцентризма, от привычки все мерить по себе, свой жизненный центр он должен полагать вне себя. И тогда он не будет считать частью своей жизни некую ценность, а станет о себе помышлять как о принадлежащем и служащем Высшей Ценности. И тогда он будет бояться не за себя, а за свою верность Истине. И, как сказано в Писании, «где сокровище ваше, там и сердце ваше... Не собирайте себе сокровищ на земле... В Бога богатейте».

Человеку дан дар жизни – и сохранить его он сможет, лишь если поступит с ним так, как девочка с плодом древа жизни из первой льюисовской сказки: не присвоив себе, отдаст другому.

Подлинно выжить можно лишь через жертву. Лишь то, что мы отдаем, навсегда остается нашим... Цветаева назвала это «законом зерна»:

Солдаты! До неба один шаг:

Законом зерна – в землю!

Если человек действует в соответствии с этим Законом Божиим, над ним сбудутся слова Христа, и он «не увидит смерти вовек». Слово «успение» во всех христианских языках – это антоним смерти. Кончина – лишь дверь (ну да, та самая дверь из последней Хроники). Но выйдя через нее, можно оказаться «одесную»xli или «ошуюю»xlii.

И здесь мне приходится второй раз извиняться за рискованное сравнение. Христианство живет высокой спекуляцией. Затраты и прибыток здесь явно разнопорядковы. Малая «лепта» может обернуться приобретением такого сокровища, которого не стоит весь мир...

Смерти нет – это всем известно.

Повторять это стало пресно.

А что есть – пусть расскажут мне...

А. Ахматова

А есть – Пасха. И немного есть в мире даже христианской культуры книг, которые до такой степени были бы пронизаны Пасхальным светом, как книги Льюиса. Смысл их – в утверждении: заслуживающее жизни, будет жить потому, что чему нельзя умереть – не умрет. И если жизнь совершеннее смерти, то смерть должна быть побеждена. Призвание человека – «найти свою вечность», и потому «понять человека – значит понять его отношение к Богу» (Б.П. Вышеславцев).

Как нужна эта пасхальность детям! Для них очевидно то, что перестают потом понимать взрослые: человек может уйти, но он не может исчезнуть.

Детям совсем просто понять, что итог человеческой жизни подводится не физиологически (лопнувшим сосудиком в мозгу или остановкой сердечной мышцы), а нравственно. Жизнь не кончается, она – исполняется. Человеку, в отличие от животных, как духовному, нравственному и ответственному существу, надлежит дать нравственный ответ о том, исполнением чего была его жизнь, исполнил ли он во временной жизни Закон, без которого нельзя жить в Вечности.

Человек создан для Вечности. Войти в нее без приглашения и помощи человек не может. Творец не просто раскрывает нам Дверь: Он Сам становится одним из нас и платит максимальную цену, чтобы дать нам свободу быть сынами Божьими, а не сыновьями греха и данниками смерти. Он принес нам дар. Дар надо еще уметь принять. Объективно совершенное «нас ради человек и нашего ради спасения» надо еще сделать своей внутренней, субъективной реальностью в. акте выбора веры, Причастия. И Бог, пришедший в мир к людям, призывает нас не к бегству из мира, а к исполнению своего человеческого долга в мире людей.

Христос не разрешает апостолам оставаться на Фаворе. Аслан помогает, чтобы люди смогли продолжить их дальнейшую борьбу. Сердце, которое любит Бога, но не любит и не милует мира и людей, созданных Богом, не поняло широты заповеди Божией. То, что принято и затем отдано людям и Богу, не исчезает, не отнимается. В мире, откуда мы пришли и куда уйдем, каждая капля здешнего добра отзывается несоизмеримо большей чашей радости. Но и каждое горе, причиненное нами, уготовляет нам грядущую горечь.

Таков Закон. И этот Закон не противопоставляется милости. Он вобрал ее в себя и о ней говорит: «...суд без милости не оказавшим милости».

Об этом Законе удивительные книги Льюиса. Именно о нем, и только о нем. И потому просто умоляю читателей: не портите эту книгу! Не втискивайте ее в мир школьных правил, где, по словам Н.Трубникова, «с помощью хорошо подогнанных частных истин так легко складывается общая ложь». Не делайте вид, что это только сказка. Не скрывайте от себя и от детей Евангельской основы и атмосферы этих сказок. И уже совсем печально было бы, если б детям стали пояснять эту связь в таком духе, что, мол, одна, более древняя сказка легла в основу другой. И Льюис придумывал свои сказки так же, как когда-то это делал Матфей, а до него – Моисей... И Лев – это всего лишь увеличенная воображением кошка, а Солнце – спроецированная на небосвод лампочка. И нет мира, кроме Подземья. И нет Пасхи. И не было Рождества.

Но об этой печальной возможности не хочется думать.

«Хроники Нарнии», конечно, не катехизис. Они были написаны для людей, изучавших (или изучающих) катехизис в школе. Поэтому отнюдь не все принципы христианства нашли свое иносказание в этих сказках.

В общем, в Нарнии много евангельского. В ней нет явного присутствия только двух евангельских тайн: Троицы и Евхаристии. На мой взгляд, в этом сказался замечательный такт Льюиса. Тайну Троицы внятно объяснить более чем просто. И, слава Богу, в Нарнии нет трехглавого льва. Есть только два намека: однажды Аслан называется «Сыном заморского императора». А другой раз («Конь и его мальчик») Аслан считает необходимым подтвердить свою единосущность тому миру, который он пришел спасать: как и воскресший Христос в Евангелии, Аслан уверяет говорящих животных Нарнии, что он не призрак: «Потрогай меня, понюхай, я, как и ты – животное».

Отсутствие чуда Евхаристии – главного чуда Евангелия – тоже понятно. В мире Нарнии, где и так слишком много чудес, церковные таинства (и важнейшее среди них – чудо Причастия Богу) выглядели бы слишком обыденно, неизбежно редуцировавшись до ритуальной магии.

Читая «Хроники», полезно вспомнить о Евангелии. Но, читая Евангелие, было бы непозволительно вместо Христа вспоминать Аслана. Поскольку для детей это будет скорее всего первая книга о духовной жизни > надо им время от времени напоминать, что в человеческом, а не символически-сказочном мире, молитву надо обращать к Тому, Кто позволил Себя называть Иисусом, а не Асланом.

Избежать этой именовательной путаницы тем более важно, что в современном мире настойчиво рекламируется религиозный релятивизм и синкретизм. Чудище по имени Ташлан отнюдь не придумано. Мы ведь уже не возмущаемся и даже не смеемся, когда какой-нибудь очередной телеколдун обещает нам создать «синтез» христианства и язычества. Последняя история с Ташланом напоминает нам, что, по слову апостольской проповеди, «нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись», кроме «имени Иисуса Христа» (Деян. 4,12).

Льюис решился завести разговор о том, о чем меньше всего принято говорить сегодня в «христианском обществе» и в «христианской культуре», – о последнем. О конце света. Об Антихристе.