Диакон

Впрочем, я не собираюсь сейчас разъяснять или защищать Евангелие. Я просто пробую пояснить, что в «пространстве культуры» встречаются такие перекрестки, на которых надо уметь жестко отстранять одно – ради того, чтобы не утратить другое. Приходится от чего-то отталкиваться, чтобы не лишаться возможности продвижения вперед.

Само словосочетание «пространство культуры» при некотором вглядывании в него подводит нас к идее иерархичности. Пространство – то, что «простирается». Но: в каком направлении это пространство развертывает себя? В горизонтальной плоскости или в вертикальной? Нынешним «плюралистам», конечно, в этом словосочетании видится чисто горизонтальный образ. Для них всё равно; всё равно ценно (или, напротив, равно относительно). Для них пространство культуры изоморфно.

Но для людей Традиции это словосочетание звучит не так. Слово пространство встречается уже на первой странице Библии. То, что в русском переводе звучит как «твердь», в еврейском оригинале звучит – «ракия». Это именно пространство, даже пустота. Важно, однако, заметить, чт? это за пустота. Ее назначение: «Да отделит она воду от воды… И создал Бог твердь; и отделил воду, которая над твердью, от воды, которая под твердью… И назвал Бог твердь небом» (Быт. 1, 6-8). Во многих религиозных картинах мира история мира начинается с того, что в нем происходит разделение: отделение верха от низа, неба и от земли. Задача пространства – вторгнуться в прежде неразличимое, взаимослитное первовещество, разодрать его и тем самым наделить ликом его прежде неразличимые части. Пространство раздвигает небо и землю – и тем самым дает простор. В этом мире уже можно дышать.

Задача пространства – ввести в мир измерение вертикали, наполнить мир многообразием и «разноличием». Так и «пространство культуры»: оно должно нести в себе вертикаль, должно возвышать более достойное над менее достойным.

Только в этом, разделенном, мире и можно ориентироваться. Ориентир – то, что отличается, возвышается; то, что не похоже на другое и не слито со своим окружением. В мире, где нет различий, нет ориентиров. Там, где нет ориентиров, человек теряется. Потерявшийся человек не сможет очеловечить мир, в котором он оказался. У него не найдется слов для «наречения имен» (см.: Быт. 2, 19-20), не найдется ориентиров для познания добра и зла.

Именно эту вертикальность «смывает» массовая «культура». И этому «потопу» противостоят и школа, и Церковь. «Мудрость» же сплетников и журналистов-плюралистов заверяет, что «все они одним миром мазаны». Всё – плоско. Всё – одинаково. У всех и у всего одинаковые права. «А кто не бабник?»… И НТВ показывает «Последнее искушение Христа» с постельными сценами…

«Последнее искушение Христа» – не произведение культуры, а потому и борьба Церкви против показа этой поделки не была борьбой фанатиков против культурного прогресса. Культура не возможна без чувства святыни, без «ощущения высоты». Именно этим ощущением культура делает человекообразное существо человеком, прямоходящим, смотрящим вверх (древние книжники в греческом слове ???????, как и в славянском чело-век, слышали смысл: «существо, устремленное ввысь», «чело, обращенное к вечности»). Как сказал Наум Коржавин в стихотворении о церкви Покрова на Нерли:

Невысокая, небольшая,

Так подобрана складно ты,

Что во всех навек зароняешь

Ощущение высоты.

Дело в том, что «пространство культуры» – не единственное пространство, в котором живет человек. Лучшие произведения культуры были созданы именно жаждой вырваться за пределы культуры, обрести дыхание в ином просторе. Из культуры бывает необходимо бежать. Вспомним стихотворение «Волхвы» Ильи Габая – поэта, погибшего в советской тюрьме в начале 70-х:

Нетрудно решиться уйти от любимой,

но как же уйти от занятий и книг?

Но как не бежать от занятий, когда

сегодня зажглась в Вифлееме звезда?

Культура – как мир образов и отражений – указывает на то, что находится за ее пределами: на человека, мир, Бога. Человек задыхается в мире вторичного, в мире отражений, и ищет реальности. Картинками он не может насытить свой подлинный голод. И тогда человек испытывает то, о чем говорил Теннисон:

…but what am I?

An infant crying in the night,

An infant crying for the light

And with no language but a cry.

(«Но что такое я?

Ребенок, кричащий ночью,

ребенок, криком просящий света

И именно криком, а не членораздельной речью»).

Неужели школа не слышит этот крик подростков? Да, не «членораздельной речью» они кричат; они кричат наркотиками. Они ищут Смысла. А мы им говорим об «особенностях трактовки образа»…

Сводить мир человека к миру культуры неверно. Сводить деятельность человека к деятельности культурной – неверно. Помимо культурной деятельности (и, на мой взгляд – выше ее) есть еще и деятельность религиозная.

Чтобы это обстоятельство стало понятно, поставлю два вопроса.

Можно ли сказать, что Троице-Сергиева лавра является центром древнерусской культуры? – Да.

А можно ли сказать, что основатель Троице-Сергиевой лавры преподобный Сергий Радонежский ушел в пустынь для того чтобы создать центр древнерусской культуры? – Нет.

И поэтому вопрос об ориентации в культурном пространстве в конечном счете приходится формулировать так, как его сформулировал Клайв Льюис: «Сколько времени и сил разрешает нам Бог тратить на то, чтобы стать лучше в этом смысле… Быть может, «тонкость» и хороша, но если я не угождаю ею Богу, на что она мне?»25.

Итак, внутри культурного пространства существует иерархия пространств, и при этом сама культура как таковая (даже своими высшими этажами) включена в эту, превосходящую ее иерархию жизненных пространств. Иерархия в культуре – и культура в иерархии. Сама культура есть лишь ступень в возрастании человека. И тот, кто зациклится на «диалоге культур», – может так и не заметить того высшего Диалога, ради которого и был создан человек. Идеологические шумы могут не дать ему расслышать приглашение к Диалогу с Богом.

Церковь и театр viii 26

– Актер, режиссер – не богоугодные профессии. А Вы этим зарабатываете.

– Это спорный вопрос. Когда я был в Азии, Андрей Кураев, наш известный богослов, прислал мне статью, посвященную апологии театра.

Священник Иоанн Охлобыстинix 27

– Отец Андрей, как Вы относитесь к театру? Вообще, входит ли театр в сферу ваших интересов?

–Мое отношение к театру оказалось искалеченным моей юностью. В 70–80-е годы театр воспринимался скорее в качестве политического оппонента власти, нежели художественного учреждения (любимовская «Таганка» ценилась за смелость более, нежели за художественность). Там ценились резкость реплики, жеста, мастерство создания подтекста, а не собственно эстетика. И, к сожалению, тогда не нашлось человека, который отучил бы меня смотреть на театр сквозь призму политики. А когда политическая конъюнктура изменилась, переучиваться было уже поздно. То, что мог бы дать мне театр, я, кажется, уже научился получать в других местах...

И в Церковь я пришел, по-своему бунтуя против театра. Понимаете, однажды в человеке просыпается жажда подлинности. Ему становится душно в мире культуры, в бесконечных взаимных отражениях образов, аллегорий, взаимных отсылок и цитат, скрытых и явных аллюзий...

Был такой замечательный православный проповедник архиепископ Сан-Францисский Иоанн, в миру – князь Дмитрий Шаховской. В эмиграции он был одним из друзей Марины Цветаевой, издавал с ней журнал... А затем ушел на Афон. Принял монашество. И спустя годы пояснил в своей биографии, почему он ушел в монахи: «Я затосковал в своих правдах и захотел истины». Однажды такая тоска просыпается в сердце человека, и он понимает, что культура, конечно, вещь замечательная, но нельзя не признать ее условность и вторичность. Наиболее глубокие человеческие состояния – то, что на языке философии называется экзистенциалами человеческого бытия, глубже и выше культуры. И именно это приводит человека в религию.

– Можно понять Ваши слова как утверждение, что человеку воцерковленному искусство, театр, в частности, оказывается ненужным?

– Не совсем так. Дело в том, что после ухода людей от мира им надо в него вернуться, принеся с собой хотя бы послевкусие от той Чаши, к которой удалось прикоснуться Там. А с людьми надо говорить на языке людей. И потому Церковь, ее проповедники вынуждены обращаться к языку культуры, в том числе и к языку театра, вынуждены пользоваться именами предметов видимых для изображения невидимого. Но очень важно признать, что Церковь видит в этом не более чем обряд, то есть нечто обряжающее, не являющееся сутью. Так складывается парадокс церковно-культурных отношений: Церковь рвется за рамки культуры и в этом самопорыве порождает ее. Фундаментальное убеждение Церкви – в том, что мир материи, в том числе и культурной материи, может быть открыт для присутствия Иного.