Страница 16 из 40
я видел, как двое вслед за мной спрыгнули с борта), действие, которое оно должно было произвесть на моего нежного отца, объявление ужасной вести всему семейству, – тысяча других обстоятельств, тесно связанных с домашней моей жизнью: вот из чего состоял первый ряд мыслей. Затем круг этих мыслей стал расширяться дальше: явилось последнее наше плавание со случившимся крушением, школьная моя жизнь, мои успехи, все ошибки, глупости, шалости, все мелкие приключения и затеи того времени.
И так дальше и дальше назад, всякий случай прошедшей моей жизни проходил в моем воспоминании в поступательно обратном порядке, и не в общем очертании, как показано здесь, но живой картиной во всех мельчайших чертах и подробностях. Словом сказать – вся история моего бытия проходила передо мной точно в панораме, и каждое в ней со мной событие соединялось с сознанием правды или неправды, или с мыслью о причинах его и последствиях; удивительно, даже самые мелкие, ничтожные факты, давным-давно позабытые, все почти воскресли в моем воображении, и притом так знакомо и живо, как бы недавно случились.
Все это не указывает ли на безграничную силу нашей памяти [55], не пророчит ли, что мы со всей полностью этой силы проснемся в ином мире, принуждены будем созерцать нашу прошедшую жизнь во всей полноте ее? И с другой стороны – все это не оправдывает ли веру, что смерть есть только изменение нашего бытия, в коем, стало быть, нет действительного промежутка или перерыва?
Как бы то ни было, замечательно в высшей степени одно обстоятельство – что бесчисленные идеи, промелькнувшие в душе у меня, все до одной обращены были в прошедшее. Я был воспитан в правилах веры. Мысли мои о будущей жизни и соединенные с ними надежды и опасение не утратили нисколько первоначальной силы, и в иное время одна вероятность близкой гибели возбудила бы во мне страшное волнение; но в этот неизъяснимый момент, когда во мне было полное убеждение в том, что перейдена уже черта, отделяющая меняет вечности, – ни единая мысль о будущем не заглянула ко мне в душу, я был погружен весь в прошедшее.
Сколько времени было у меня занято этим потоком идей или, лучше сказать, в какую долю времени все они были втиснуты, не могу теперь определить в точности; но, без сомнения, не прошло и двух минут с момента удушения моего до той минуты, когда меня вытащили из воды. Когда стала возвращаться жизнь, ощущение было во всех отношениях противоположное прежнему.
Одна простая, но смутная мысль – жалостное представление, что я утопал, – тяготела над душой, вместо множества ясных и определенных идей, которые только что пронеслись через нее; беспомощная тоска, вроде кошмара, подавляла все мои ощущения, мешая образованию какой-либо определенной мысли, и я с трудом убедился, что жив действительно. Утопая, не чувствовал я ни малейшей физической боли; а теперь мучительная боль терзала весь состав мой: такого страдания я не испытывал впоследствии, несмотря на то, что бывал несколько раз ранен и часто подвергался тяжким хирургическим операциям.
Однажды пуля прострелила мне легкие: я пролежал несколько часов ночью на палубе и, истекая кровью от других ран, потерял, наконец, сознание в обмороке. Не сомневаясь, что рана в легкие смертельна, конечно, в минуту обморока я имел полное ощущение смерти. Но в эту минуту не испытал я ничего похожего на то, что совершалось в душе у меня, когда я тонул; а приходя в себя после обморока, я разом пришел в ясное сознание о своем действительном состоянии». (См. «Московский сборник», изд. К. П. Победоносцева, 1896 г., стр. 193-198). 2.
Факты переживания человеческой душой массы впечатлений в несколько минут. Говорят, что для совершения известного явления, события или целого их ряда нужно время. С другой стороны, для сознательного восприятия впечатлений, как доказали Гельмгольц и Фехнер, тоже нужен известный срок [56]. Между тем, факты, по-видимому, противоречат подобного рода воззрению.
Дело в том, что бывают случаи, когда во сне ли, под влиянием ли некоторых наркотических веществ (гашиш, опиум и т. п.), или наяву, в минуту сильной опасности, грозящей смертью, – человек переживает в несколько мгновений так много, что для описания этого мало целого дня, даже года, можно исписать тома и все-таки не передать всего испытанного. Каждый из нас, наверно, имел не раз подобного рода сновидения, бывают обыкновенно под влиянием внешнего возбуждения (
чаще всего это бывает от падения с кровати, какого-нибудь толчка, удара, особого звука и т. п.), от которого мы пробуждаемся, успев, однако, в этот короткий момент перечувствовать массу разно- роднейших ощущений и видеть целый ряд событий, вроде, например, крушения поезда с разлетающимися вдребезги вагонами, изуродованными мертвыми телами, стонами раненых, которым оказывается медицинская помощь, и т. д.
Граф Лавалетт рассказывает в своих «Воспоминаниях» следующее: «Однажды ночью, когда я спал в темнице, меня разбудил замковый колокол, бивший двенадцать часов; я услышал, как отворили решетку, чтобы сменить караул, но тут я опять заснул. Тогда я увидел страшный сон…» Здесь следует рассказ о страшном видении – рассказ, подробности которого, по мнению рассказчика, заняли бы, по крайней мере, пять часов «… как вдруг решетка опять захлопнулась с большой силой, отчего я и проснулся.
Я заставил пробить свои карманные часы, и они пробили все-таки двенадцать, так что этот страшный сон продолжался всего-навсего от двух до трех минут, т. е. столько времени, сколько его понадобилось, чтобы сменить караул (что произошло очень быстро по причине крайнего холода), отпереть и запереть решетку, каковой расчет мой и подтвердил на следующее утро привратник.
А между тем, я ни за что не припомню ни одного случая из своей жизни, в котором я мог бы определить время с такой точностью, в котором лучше запечатлелись бы в моей памяти все подробности происшедшего и в котором бы я сохранил большую ясность сознания». Примером влияния наркотических веществ на возбуждение мозга может служить одно место из Корана, где говорится о том, как Магомет (
который, как утверждают, употреблял гашиш), был взят, по фантастическим бредням составителя Корана, с постели архангелом Гавриилом, перенесшим его на седьмое небо и показавшим по пути также и ад. Пророк пробыл на небе так долго, что успел не только все подробно осмотреть, но и девяносто раз побеседовать с Богом, после чего ангел снова перенес Магомета на его ложе.
Все это, тем не менее, произошло так скоро, что, очутившись снова на постели, пророк нашел ее еще теплой и успел поднять опрокинутую им во время путешествия глиняную кружку, прежде чем из нее вытекла вся вода. Потеря способности измерять время случается с нами еще тогда, когда мы чего-либо страстно ожидаем, например, в минуту опасности – спасительной помощи: тогда минуты, говорят, кажутся годами; и наоборот, когда наш ум и чувства чем-либо всецело поглощены: долгие часы «пролетают, как мгновенья» – «счастливые часов не знают», говорит пословица.
СПОСОБНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДУХА К ПАМЯТИ 1. Способность духа объективировать образы, представляемые нашей памятью. «Один из моих друзей, – пишет д-р Симон, – несколько лет тому назад неоднократно делал попытки объективировать образы, вызываемые памятью. Одни попытки не имели успеха, другие удались. Вот отрывок из письма, в котором он сообщает мне результат этих любопытных наблюдений.
«Желая объективировать образы, сохранившиеся в моей памяти, я произвел несколько опытов, которые, надеюсь, представят для вас некоторый интерес. Напряженной долго фиксируя мысленно образ печати с перламутровой ручкой, которой я пользуюсь ежедневно, я скоро увидел ее в поле зрения. Образ был ясен, отчетлив и имел то положение, которое я желал ему придать.
Всякий раз, когда я производил этот опыт и образ возникал в поле зрения, я не мог фиксировать его долго: он почти тотчас же исчезал. Но, что любопытно, при неоднократных попытках мне не всегда удавалось объективировать образ, а иногда в поле зрения можно было различить только вещество, из которого сделан был предмет. Однажды, желая вызвать в поле зрения образ печати с перламутровой ручкой, о котором я говорил, я увидел матовый цвет перламутра со свойственным ему блеском, но образ этот был совершенно бесформенный; нельзя было различить никаких контуров, никакой определенной формы.