Страница 54 из 121
На лестнице наверное никого не было; я остановился и сказал: почему? Голос, который как будто принадлежал другому лицу, явственно говорящему внутри моей груди (а не в уши), сказал пониженным тоном, но с повелительным выражением: ты не должен ехать. Но, сказал я, я обещался. Ответ или предостережение повторилось опять: ты не должен ехать. Но как мне быть? Они придут за мной.
Тогда тот же внутренний голос, который не был однако частью моего сознанья, особенно отчетливо и выразительно сказал: ты должен запереть свою дверь. Все это время я стоял неподвижно на лестнице; я даже не помнил в эту минуту, запиралась ли моя дверь: это для меня ясно из того, что, подумав сначала, что я должен ехать и поеду, я затем сейчас же ощутил странное чувство таинственной опасности и недоумевал, как мне загородить дверь в случае, если у нее нет замка или болта.
Дойдя до комнаты, я зажег свечу и, осмотревшись, нашел у двери крепкий железный болт. В доказательство того, что дело было не в простом чувстве нежелания, я могу упомянуть, что даже и тут я колебался, запирать дверь или нет, - так хотелось мне ехать и так я привык в те дни (мне было только 19 лет) поступать по своей воле во всех случаях. Наконец, какой-то внутренний толчок заставил меня запереть дверь, и я лег в постель.
Тогда прежнее волнение сменилось во мне великим спокойствием, и я скоро заснул.
Первое, что я услышал - часов около 3 утра (я предполагаю), - были удары в дверь, как я и ожидал. Я совершенно проснулся, но не отвечал. Тогда я услыхал голоса, и дверь стали сильно трясти и дергать. Я не говорил, ибо знал, что только ответь я, и меня непременно бы убедили. Я решился не ехать. После стука и шума я услыхал их божбу и проклятия. Но я лежал, притаясь. Наконец, они отчаялись и ушли.
Я полежал немножко, недоумевая, не было ли это в конце концов безумием с моей стороны, и затем заснул здоровым сном.
Около 9 ч. я сошел в столовую, где завтракал какой-то военный - капитан или полковник. Когда я вошел в комнату, он сказал: "Слышали вы, что случилось?" - "Нет, я только что встал". - "Как же! - сказал он, - какая-то компания отправилась рано утром из гостиницы в Руапюк, и их лодка разбилась о камни, и все они до одного потонули". Я сказал ему, что чуть было не поехал вместе с ними.
"Ну, так вы счастливо отделались", - сказал он. Я сообщил ему, что имел что-то вроде предостережения и что запер дверь, но не рассказал всех подробностей.
Тела двоих или троих из этих людей были прибиты к берегу в тот же день, остальные - через несколько дней. Никто из них не спасся, и если бы я был с ними, то погиб бы, без всякого сомнения". (См.: Э. Гернеи, Ф. Майерс, Ф. Подмор. Прижизненные призраки и другие телепатические явления. Пер. с англ. 1893 г.) и) Замечательный случай из жизни крестьянина-поэта Сурикова
Умерший в Москве в 1880 году крестьянин-поэт Ив. Захар. Суриков, талант которого ставится рядом с Кольцовым и Некрасовым, терпел крайнюю нужду, которая у него иногда доходила до ужасных размеров. Раз поэт даже хотел покончить с собой, только промышление Божие спасло его от рокового исхода. Дело было так. Отец Сурикова, совсем не терпевший грамоты, постоянно негодовал на сына, начавшего писать стихи еще мальчиком.
Только мать радовалась уму сына и покровительствовала его литературной работе. Но вот она померла. Отец женился во второй раз, и молодому Сурикову в доме отца совсем житья не стало, так что он, уже женатый, принужден был покинуть отчий дом. Несмотря на некоторую веру в себя, Суриков был все-таки беспомощен. Жил он с женою и детьми в тесном углу подвала буквально впроголодь, при отсутствии заработка. Что делать? За что ухватиться?
Подвернулось в типографии место наборщика, поэт берется за незнакомое дело. Постоянно слабый здоровьем, он подышал недели три свинцовой пылью, получил боль в груди и покинул типографию, не заработав ни копейки. Настали черные дни. Видеть каждый раз по возвращении домой заплаканные глаза больной жены, голодных детей приходилось все чаще. Наконец, бедняк дошел до отчаяния.
"Самоубийство - вот исход", - шепнул кто-то ему однажды в темную ночь, когда дождь хлестал в окно темного подвала, где плакала жена и в бреду метался ребенок. "Все равно ты бесполезен для них! - не умолкал тот же голос. - Поди скорее и покончи с собою!" Поэт переживал страшные минуты: в сердце как бы иссяк источник веры, а на устах нет молитвы. Не помня себя, Суриков, гонимый неведомой силою, идет на мост, под которым бурлили мутные волны Москвы-реки.
"Нет никого, теперь можно", - мелькнула в его голове мысль, и он готов уже броситься с высокого моста, но вдруг послышался ему знакомый голос матери: "Сын мой, остановись". Просветлев душою, он остановился. Впоследствии поэт не мог без слез рассказывать друзьям об этом и все, что пережил в роковую ночь, передал в стихотворении "На мосту". ("Кормчий", 1894 г.) i) Из "Воспоминаний графини А.Д. Блудовой"
Вот что рассказывает графиня А.Д. о своем прадеде по матери, князе Николае Петровиче Щербатове, сподвижнике Петра Великого, при котором он состоял неотлучно в продолжение всей Шведской войны, а по кончине великого царя вскоре вышел в отставку.
1. "Всей душою преданный великому человеку, "кем наша двинулась земля", упоенный славою славного времени, ослепленный блеском этого нового мира, открывшегося перед изумленным взором тогдашней молодежи во всем обольстительном очаровании науки, силы и гордости человеческой, во всей распущенности нравов и во всем разгуле ума, прадед мой вполне увлекся духом времени или, лучше сказать, духом своего полувоенного, полупридворного кружка, и унесся, может быть, далее других в открытую пучину вольнодумства, почти до отрицания Всемогущего Бога. Его портрет остался у нас.
Лицо смуглое, черные, умные глаза, стриженные по-европейски волосы, бритая борода, небольшие усы, костюм немецкий - придают ему какое-то сходство с самим Петром I; но нет открытого и отважного взгляда Петра. Тонкое, слегка насмешливое выражение веселых, несколько прищуренных глаз и улыбка (далеко не идеальная) довольно грубого рта у человека, насладившегося своею молодостью без слишком большой разборчивости и сдержанности, носят отпечаток скептицизма и страстности.
А все-таки есть что-то привлекательное в этом лице - это человек недюжинный, этот человек находился неотлучно при Петре во всю Шведскую войну и на море, на галерах, и на сухом пути, в битве под Полтавой; и по кончине Петра не пожелал более служить, оплакивая, в страстном порыве горести, полководца и царя, которому поклонялся и которого любил как гения и героя.
В какое время именно, не знаю, - в правление ли Меншикова или Долгоруковых, князь Николай Петрович жил спокойно в отставке в своем семейном кругу (он был женат на Шереметевой), как вдруг, в один прекрасный день, его арестовали и посадили в Петропавловскую крепость. Он не имел ничего на совести и не мог понять, какую на него взвели клевету; ему, разумеется, ничего не объявляли.
Это, впрочем, было обыкновение того времени, но обыкновенными тоже вещами считались тогда пытка и казнь смертная, во всей разнообразности жестокого воображения и жестоких нравов тогдашних. И вот, оторванный от жены и детей, от удобств своего барского дома, князь Николай Петрович, безвинно обвиненный, томился в безмолвном уединении каземата, в безвестности равно о близких своих и о недругах, погубивших его, и в тревожном ожидании мучений и казни, но не искал утешения в забытой им, утраченной вере, опираясь лишь на горделивое сознание своей юридической невинности.
Долго, оставленный всеми, без занятия, без книг, без сношений с людьми, упорно крепился он, как философ и стоик, против случайностей жизни и против коварства человеческого, гордо вооружаясь бесплодным терпением, безнадежным презрением к ударам слепой фортуны - классической богини, вычитанной им в виршах и прозе подражателей эллинским поэтам.
Время шло тяжело и медленно, и никакой перемены не приносило за собой в положении мнимого государственного преступника. Однажды, после длинного, бесконечного дня, проведенного в размышлениях и догадках о вероятно роковой развязке своей судьбы, князь заснул. Уже давно перестали являться ему, даже во сне, прежние светлые картины и лица; уже давно самые сновидения его заключались в тесной рамке каземата; даже спящего воображение уже не имело силы унести его из плена, возвести от тли.