Страница 90 из 91
Он - самый очевидный и незыблемый мирской символ нашего духовного и культурного самостоянья; и в то же время, как никакой другой гений, он разомкнут навстречу всем флагам мировой культуры, что лишь укрепляет его воздушную монолитность.
Он - такой поэт, у которого - едва перешагнувшего порог тридцатилетия, находящегося в расцвете физических сил, обладающего огненным темпераментом и огромной интимной биографией, но наконец женившегося, обвенчавшегося, обретшего очаг, - отсутствует личная любовная лирика; слыхано ли такое?
То ли он, что называется, "другой", то ли, наоборот, воплощает в себе такую полноту явления "поэт", которая в других, даже великих, является лишь частично. Так случайны ли "странные сближения", связанные с ним, в том числе с его годовщиной, и побуждающие, чтобы постигнуть и объяснить явление по имени Пушкин, выйти за пределы литературы, в контекст большого бытия, где совершаются всемирные судьбы, где счет идет на эпохи, века и тысячелетия?
Вообще, жизнь, даже в обозримых нами масштаба, показывает, что Пушкин ничего, в сущности, не пишет "от себя", он лишь записывает то, что есть или имеет быть; что он лишь более других "покорен общему закону", согласно которому главное Слово было в начале, и не надо ничего придумывать - надо слушать; что Слово священно, и играть словом так же опасно, как детям играть со спичками.
"Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию",- писал Пушкин. В конце века и тысячелетия видно, как проиллюстрировала эту формулу наша история: в прямо обратном порядке: вначале иссякала, расшатывалась, ниспровергалась вера; затем уничтожили образ правления и наконец мы - даже и без такой роскоши, как пресловутый поворот рек,- на своей шкуре испытываем изменения климата. Все это - в связи с попытками и результатами сотворить "нового человека" - с новой, разумеется, "физиономией". Итоги этого процесса отчетливо проявились сегодня, на переходе от "развитого социализма" к недоразвитому капитализму; новая "физиономия" обнаружилась как раз сейчас, при том "образе правления", что сложился на основе посткоммунистического позднедиссидентско-номенклатурного синтеза, на почве приобщения России к джунглям "цивилизации и прогресса", где, по словам Пушкина, сказанным полтора века назад о Североамериканских Штатах, "все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)". Как упирающуюся лошадь, дергая под уздцы и хлеща, нас тянут в этот мир большевики новой, "либеральной" и "демократической", генерации, не желающие (уже в который раз в истории) ни понять, ни хотя бы услышать Пушкиным услышанную истину: "Поймите же, что... история ее (России.
- В.Н.) требует другой мысли, другой формулы", чем "мысль" и "формула" Запада. Нам дано воочию убедиться как на собственном, так и на международном опыте, что - при видимой идеологической и политической разности - духовные и методологические основы, глобальные и антропологические цели большевизма и американизма "не столь различны меж собой", как казалось; что и там и там - одна и та же "зелень мертвая ветвей" древа яда - одного во всей вселенной, но хватающего на всех.
С "Анчара" началось, по моему твердому убеждению, явление, называемое "поздний Пушкин". Явление это - не хронологическое, а мировоззренческое. Стихотворение о древе смерти, воплощении и символе мирового зла,- вопреки устоявшемуся мнению, глубоко лирическое, дающее образ не только мирового зла, но и моей причастности к нему. Осмелюсь сказать: поздний Пушкин - писатель эсхатологический. Смолоду столкнувшись в "Борисе Годунове" с проблемой истории, а в "Евгении Онегине" - с проблемой человека, - в последний период своей короткой жизни он вышел к вопросам о конечных судьбах мира и человечества (включая проблему спасения); чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно перечитать "арзрумский" цикл ("Кавказ", "Обвал", "Делибаш", "Монастырь на Казбеке"), а также "маленькие трагедии" с их финалом - "Пиром во время чумы", маленькую поэму "Родрик" и большое стихотворение "Странник", "Медного всадника" и "Анджело", сказки о рыбаке и рыбке и о золотом петушке, неоконченную лицейскую годовщину 1836 года ("Была пора; наш праздник молодой") и последний лирический цикл: стихи о Распятии, об Иуде, о кладбище, о "грехе алчном", преследующем человека как лев, о молитве преподобного Ефрема Сирина.
Взгляд этого писателя безусловно невесел - но вовсе не мрачен и не беспросветен - уже потому, что не уперт в физическую смерть. Пушкин, особенно зрелый и поздний, вообще не очень верит в смерть, вовсе не верит в абсолютность смерти; сквозь физическую смерть его взгляд устремлен к смыслу и цели человеческой истории и вообще сотворенного бытия. Гений позднего Пушкина - зрелый и умудренный дух, который смотрит прямо в лицо будущему мира, в лицо той истине, что человек - пал и живет с тех пор в мире падшем, в мире анчара - мире не только не бесконечном и не бессмертном, как уверен гуманистический прогрессизм, но чреватом гибелью - и неизбежной, и не столь уж далекой: "Наш город пламени и ветрам обречен, Он в угли и золу вдруг будет обращен". Но сквозь эту смерть интуиция гения прозревает заданность человеку бессмертия, возможность "нового неба и новой земли" (Откр.21,1), которые нужно заслужить:
Вращается весь мир вкруг человека -
Ужель один недвижим будет он?
("Была пора; наш праздник молодой")
Это взгляд, вовсе не отнимающий у Пушкина его "веселого имени", а просто - трезвый и ответственный, понуждающий, что называется, о душе подумать. Это требование вспомнить о высоком предназначении человека, которое на каждом шагу забывается, искажается, подавляется "неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)", ставшими дороже неба и земли; подавляется силами, что непрерывно воспроизводят и провоцируют все низшее в человеке. Это призыв опомниться - хотя бы сейчас, на пороге, когда новое небо и новая земля - уже "близко, при дверех" (Мф.24,33),- опомниться и обратиться от одуряющей "недвижности" материального прогресса к духовному развитию.
Думал ли о чем подобном Гоголь, когда назвал Пушкина "русским человеком в его развитии в каком он явится, может быть, через двести лет"? Точно ли удалось ему выразить посетившее его пророческое наитие, в котором Пушкин и судьбы России связаны так, как не связан с судьбами своей страны ни один из иных мировых гениев? Во всяком случае, срок угадан верно: именно ко времени 200-летия Пушкина Россия встала перед неумолимой необходимостью выбрать верный путь. Ведь она, выйдя из почти вековой уже смуты национально-государственной, "домашней", прямиком вошла в поле смуты общемировой, имеющей отчетливо эсхатологический характер.
Современная история показывает, что символизированное в анчаре мировое зло уже не мыслится в качестве враждебного жизни начала, не является объектом, с которым надо бороться,- оно стало субъектом и вождем "прогресса". Все силы мирового зла направлены на то, чтобы осчастливить падшего человека в падшем мире, потакая всем его прихотям, переделать его окончательно из существа духовного в существо экономическое, вытеснить божественное в нем природным (в пределе - животным), творческое начало подчинить потребительской похоти, идеалы заменить интересами, просвещение и культуру - информацией и цивилизацией. Под знаменем рекламы, под девизом "изменим жизнь к лучшему" совершается унижение человечества, наступает стихия, говоря по-пушкински, "ничтожества": ничто, из которого Бог сотворил бытие, стремится взять реванш, вернув Творение к состоянию небытия.
Разумеется, этот конь бледный шествует не без препятствий - и во всей христианской ойкумене наибольшее духовное сопротивление издавна сосредоточено в России. Это не потому, чтобы мы были в массе своей лучше других людей, совсем нет,- а просто в силу духовной традиции, связанной с православным исповеданием, которое породило Россию как нацию и культуру и определило ее систему ценностей.
Размышляя на эту тему, я недавно предложил типологию христианских культур, а именно - характеристики двух основных типов: "рождественского" (на Западе главный праздник - Рождество) и "пасхального" (в православном мире "праздников праздник" - Пасха) [см. статью "Удерживающий теперь" в моей книге "Пушкин. Русская картина мира". - В.Н.]. Речь идет о том, какой момент отношений человека с Богом переживается там и там как наиболее важный, строящий миросозерцательную систему, практическую ценностную иерархию, стало быть - культуру во всем объеме понятия.