Страница 9 из 91
Недавно в одной лавке я увидел книгу духовных стихов русских поэтов, составленную неким духовным лицом. Туда вошло и знаменитое стихотворение Пушкина "Странник" - одно из поздних произведений поэта, исполненное глубокого религиозного смысла. Но вошло оно в "исправленном" составителем виде. У Пушкина:
...И я бежать пустился в тот же миг...
...Дабы скорей узреть, оставя те места,
Спасенья верный путь и тесные врата.
А у составителя так:
...Дабы скорей войти, оставя те места,
Спасения путем в таинственны врата.
Что не устроило нашего "редактора" в пушкинском тексте, чем он показался ему недостаточно "правильным", сам ли он придумал "исправление" или у кого позаимствовал - остается догадываться; а что, по-видимому, несомненно, так это его непоколебимая убежденность: раз на мне сан, стало быть, имею право переделать по своему разумению написанное-неважно кем: Ивановым, Петровым или Пушкиным...
Такое стремление "поднажать" на Пушкина, чтобы сделать его более "православным", не редкость. Мы не всегда даем себе труд задуматься о том, что связи Пушкина с нашим исповеданием куда более глубоки, чем думают иные доброхоты,- и именно в силу своей глубины менее очевидны, не выпирают, не лезут в глаза. Более того, среди части нашего духовенства и мирян распространено убеждение, что светская культура вообще-то может, да и должна бы, уподобиться культуре церковной - тогда-то, мол, она и станет совсем "правильной". Искусству, пишет сегодня протоиерей Владислав Свешников, следует "отказаться от культа автономности". Если такой логике быть последовательной (слово "культ" здесь по существу тактическая оговорка) - тогда светское искусство, не отказавшееся от "автономности" (то есть сохранившее свою собственную специфику, собственные свойства и средства), несомненно подлежит прещению и отмене - по крайней мере, в системе церковного просвещения. Между тем еще в 60-х годах протоиерей (позже - архимандрит) Александр Семенов-Тян-Шанский утверждал: для того чтобы "доходить до сердца человека", "искусство христианское должно быть автономным, то есть оставаться при своих средствах".
Ведь человеческое, мирское искусство есть не что иное как адамово воздыхание падшего мира: "Раю мой, Раю!", созерцание - "как бы сквозь тусклое стекло, гадательно" (1Кор.13,12) - мира истины, добра, красоты - созерцание, милостью Божией оставленное падшему, однако не утерявшему образа Божия человечеству. Искусству не под силу, по самому его происхождению, поставить падшего человека "лицом к лицу" (там же) с горним миром, познать его "подобно как я познан" (там же) - даже претендовать на это оно не должно: язык его опосредован, ибо "стекло", за которым утраченный мир, - тускло. Эта опосредованность и есть "автономность" мирского искусства: свидетельствуя, в меру сил, о мире истинном, само оно существует в мире падшем, больном, и обращается не к здоровым, но к больным, с эллинами говорит как эллин, с иудеями - как иудей. Требовать, чтобы земное искусство говорило непосредственно "небесным" языком - значит думать, что Царство Божие осуществимо - или "почти" осуществимо - в падшем мире; а потому подобные требования могут, с Долей условности, быть названы эстетическим хилиазмом.
Крайности, как известно, сходятся; это происходит и в нашем случае. Эстетический хилиазм есть общая точка, с одной стороны, "фундаменталистских" воззрений на отношения светского искусства, в том числе искусства Пушкина, с православной верой, а с другой - противоположных им воззрений либерально-обновленческих, так называемого "нового религиозного сознания". В решении вопроса об "искусстве и религии" эта традиция наиболее ярко выразила себя в знаменитой книге Бердяева "Смысл творчества" - необычайно талантливой, порой, в отдельных констатациях, идеях и прозрениях, может быть, и гениальной, но в целом, в своей общей концепции - представляемой автором как христианская,- поразительно неумной. Одно из оснований ее концепции состоит в настойчивом утверждении, что акт грехопадения - эта великая катастрофа и величайшая тайна, под знаком которой протекает история человечества и без осознания которой христианство перестает быть собой [Мотив грехопадения занимает важнейшее место в художественной системе Пушкина, хотя впрямую упоминается редко (впервые - в "Гавриилиаде"), со всей же силой он звучит в "Анчаре" (см. ниже, "Под небом голубым"). - В.Н.],- не имеет, мол, в нашу эпоху никакого значения.
Ибо (согласно идее западного богослова XIII века, нашедшего, что человеческая история - это предопределенный процесс постепенного раскрытия нераздельно-неслиянной Троичности Бога по "раздельным" этапам, каковы: "эра Отца", "эра Сына" и "эра Святого Духа") наше время есть "эра Святого Духа", когда падшее состояние мира упраздняется или снимается и целью христианской жизни становится, или оказывается, не спасение, а - творчество под эгидой исторически "отделившегося" от Троицы Святого Духа; иными словами, в названную эру человек может творить так, словно ничего не случилось, не отягощая себя "бременем послушания последствиям греха" (как называет автор книги все связанное с грехопадением, с идеей спасения, с покаянием). "Смысл творчества", таким образом, объективно оказывается в том, что творчество вытесняет христианскую религию, как "религию Сына", и заменяет ее собою, творчеством, как "религией Духа", цель которой - "преображение" (логичнее бы сказать - усовершенствование) мира и человека в иных целях и иными средствами, чем спасение и воля к спасению; ибо там, где не имеет значения акт грехопадения, не нужен и Спаситель.
Все это - как и противоположный "сверхортодоксальный" взгляд, описанный выше,- несомненный хилиазм, мерцающий оттенками то протестантства, то марксистской утопии. Нынешние последователи традиций "нового религиозного сознания" не столь радикальны, как молодой Бердяев; идея спасения души не отвергается во имя творчества - творчество само по себе становится средством спасения, в творчестве "сгорают" (игумен Иоанн Экономцев) грехи художника. То есть в вопросе о спасении крестная жертва Богочеловека и следование Его заповедям уравниваются по действию и силе с человеческим искусством, со "смыслом творчества" человека.
Но того же, по существу, требует и наш православный "фундаментализм", призывая мирское искусство уподобиться церковному.
А ведь искусство - хоть ему и свойственно устремляться к небу - рождается в мире, который пал, который лежит во зле и в который пришел Спаситель. Поэтому в реальном своем бытовании искусство бывает разное: устремленное вверх и тяготеющее вниз; повинующееся Божественному заданию, отвечающее на жертву Сына Божия - и подчиняющееся лишь "природному" естеству, корень которого - чувственное начало, покорное любой из стихий этого мира. Власть естества, если она доминирует, отдаляет от неба даже гения; устремленность же к небу, к идеалу Христа, способна в истинном искусстве "заражать" собою и естество. В 1937 году в Париже протоиерей Сергий Булгаков говорил: "Человеческому сердцу дано растлевать красоту и растлеваться ею, и властью этой обладает искусство. В низинах его пресмыкается блуд, на вершинах горит заря бессмертия". А за полвека до этого, в 1880 году, священник П.Клепачевский говорил в кронштадтском соборе: "Когда церковное слово, призывая нас к небу и вечности, останавливалось на земной жизни человека, то светская литература... старалась осмыслить все земное и подвести его под известные нормы, которые она называла своими идеалами... Светская литература способствует нравственному совершенствованию людей".
Здесь важно употребленное священником понятие идеала. К чему обращено искусство художника - к "низинам" или к "вершинам", к растлению или к совершенству, - зависит от тех "норм", которые художник "называет своими идеалами". Ведь "назвать своим идеалом" кто-то может и не христианскую "истину" - что нередко и происходит с художниками. Здесь окончательно снимается абстрактное со- и противопоставление искусства "вообще" и религии "вообще". Оно точно так же нереально и беспредметно, как в отношении любой области человеческой деятельности (которая по существу всегда есть творчество): как "математика и религия", "медицина и религия", "торговля и религия", и т.д. и т.п. Реальны же и предметны отношения человеческой личности с Богом, которые проявляются в любом творчестве, в любой деятельности, будь это искусство, наука или ремесло каменотеса. Искусство здесь находится в "особом положении" - и притом именно в христианскую эпоху, когда сознание и породило проблему - прежде всего потому, что в художественной деятельности и ее плодах полнее, нагляднее и очевиднее всего, непосредственно и неотчужденно проявляется весь состав конкретной человеческой личности, а стало быть - вся конкретность ее личных отношений (или отсутствия таковых) с Богом, с Христом (отношений названных или не названных, являемых открыто или молчаливо сокровенных).