Страница 73 из 91
А поскольку, как говорится, нельзя объять необъятное, ради названной цели пришлось оставить в стороне темы эстетического совершенства романа как литературного шедевра, как гениальной словесной музыки; как неповторимого интонационного и эмоционального единства, включающего всю необъятную гамму человеческих чувств - от упоительной веселости до глубочайшей печали, от пронзительной горечи до сверкающего остроумия; как неотразимо обаятельного сочетания интимного, "домашнего" разговора о своем времени, своей жизни, своих заботах ("беседа сладкая друзей") с серьезностью мыслителя и пророка; как гигантских гармонических вариаций на темы русской и мировой литературы, воплощающих культурный опыт человечества; как неподражаемо виртуозной, мудрой и детски свободной игры стихом, словом, звуком, тишиной; наконец, как великого торжества прекраснейшего из языков. Всего этого не пришлось коснуться в той мере, как следовало бы. Оправданием служит лишь то, что все это легче будет воспринять и осмыслить - как непосредственно, так и из имеющейся литературы - как раз на том фоне, который предлагается в этом рассказе, призванном показать, что пушкинский роман сегодня обращен к нам и, возможно, именно нами и может быть понят во всей глубине и во всем объеме (Более подробное исследование романа мною еще не закончено; опубликованы лишь работы о двух первых главах (см. мои книги "Поэзия и судьба".
М., 1987; М., 1999, а также "Пушкин. Русская картина мира". М., 1999). - В.Н.).
Главное - понять, что этот роман - не только и не столько "энциклопедия" жизни России в первой трети XIX века, сколько русская картина мира: в ней воплощены, в ней действуют - строя ее сюжет и судьбы героев, образуя ее неповторимо прекрасный, живой и вечно движущийся облик - те представления о мире, жизни, любви, совести, правде, которые выстраданы Россией, всем ее огромным опытом, историческим и духовным, ее судьбой и верой. "Евгения Онегина" можно назвать поэтому первым русским "проблемным романом"; на его протяжении Пушкин ставит и решает для себя - и для нас - проблему человека.
Что есть человек? Потребитель мира, узурпатор вселенной, животное, которое рассуждает - и, рассуждая, жертвует всем на свете ради любой своей прихоти - или подобие Бога, принесшего Себя в жертву ради людей? Сотворенный по образу Бога - сохранит ли человек в себе этот образ?
Это не отвлеченный философский вопрос. Для нас это вопрос кровный и огненно насущный, который на научном языке формулируется как вопрос нашей национальной духовной идентичности. Сегодня он звучит так: что есть Россия? Несчастная страна, терпящая неудачи в строительстве "рая на земле", где исполняются все прихоти и похоти, - или это место, где не все подвластно "безнадежному эгоизму", где не вовсе утерян христианский идеал, могущий спасти человечество от грозящего ему тупика? Останется ли Россия Россией?
Две России взаимно притягиваются и взаимно противостоят в "Евгении Онегине": Россия Татьяны и Россия Онегина.
Онегин стоит как будто громом поражен поступком Татьяны, явившим ему истину жизни, любви, истину человеческого образа. Что он понял? Куда пойдет? Как теперь будет жить? Обретет ли себя?
Роман не дает ответа - он закончен. Но история России продолжается. Поэтому продолжается и роман. Он не дает ответа - он его ждет.
1999
Да ведают потомки православных
Глава из книги "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы"
"О какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как мы разошлись, как закончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь. Так был потрясен весь наш организм".
Так писатель и журналист Михаил Погодин вспоминал о чтении Пушкиным "Бориса Годунова" 12 октября 1826 года, через месяц с небольшим после возвращения поэта из Михайловской ссылки. Примерно через месяц после чтения Погодин записывает в дневнике: "Переписывал с восхищением "Годунова". Чудо!" - и еще не раз поминает в дальнейшем пушкинский шедевр.
Через четыре года трагедия Пушкина издана, в январе 1831 года он дарит ее Погодину, и тот отмечает это событие в дневнике. А через четыре месяца, 30 апреля, Погодин записывает: "К Пушкину, и с ним четыре битых часа в споре о "Борисе"..." Речь шла о вине или невиновности Бориса Годунова в смерти царевича Димитрия. Еще в 1829 году Погодин напечатал статью, где доказывал, что Борис к этой смерти непричастен; сохранились замечания Пушкина на полях этой статьи: Пушкин спорит с нею, он твердо стоит на той позиции, с какой написана его трагедия,- однако среди его возражений нет, пожалуй, ни одного неопровержимого. Но и у Погодина убедительные аргументы отсутствуют. И вот после выхода в свет пушкинской трагедии спор возобновляется с новой силой.
Вопрос о смерти Димитрия так же неясен и сейчас; юридически не доказана ни виновность Годунова, ни непричастность его к драме, послужившей толчком эпохе, получившей название Смутного времени.
Достойно изумления - об этом уже говорилось выше (см. "Предполагаем жить"),- что, задумав написать трагедию об истории России, молодой Пушкин из всей громады возможных сюжетов выбрал именно этот, с точки зрения строгой истории считающийся неясным, построил произведение на версии, которая, как он хорошо знал, не подтверждена, и сделал это вовсе не в порядке "поэтической вольности" ("Клевета и в поэмах казалась мне непохвальною",- писал он), а повинуясь, думается, интуитивному пророческому чувству. Через неполных сто лет после окончания его трагедии, в 1918 году, был убит не только наследник престола, была расстреляна вся семья во главе с последним российским царем.
Как и большинство пророчеств, пушкинское пророчество не было услышано - даже когда сбылось. Не понимали его и мы. Хотя читали "Бориса Годунова". Хотя знали о расстреле царской семьи.
Но вот с недавних пор это событие все больше занимает нас, волнует и ужасает. Точно мы очнулись от наваждения.
Но еще в 70-х годах в одной литературной аудитории я своими ушами слышал от автора нашумевшей тогда книги на эту тему:
- Понимаете, Алексей был законным наследником и мог стать знаменем; к тому же, не забывайте, мальчик был очень красив, это тоже имело значение. Поэтому его обязательно надо было уничтожить...
И никто из присутствовавших слова не вымолвил. Легкая неловкость, впрочем, была, но носила характер естественной жалости к ребенку; все остальное никого особенно не смутило: мало ли крови пролилось "в то суровое время". Не встретило заметной реакции и утверждение, что организатор избиения Юровский был "кристально чистый человек".
Словно мы пребывали в каком-то вывернутом, извращенном мире, где все стоит на голове, где совести, этому - говоря словами пушкинского Барона - "незваному гостю, докучному собеседнику", отказано от дома.
Пушкин такое сознание описывал не раз, и впервые - именно в "Борисе Годунове": в знаменитом монологе "Достиг я высшей власти" Борис, пытаясь понять природу своих тяжелых предчувствий, мрака на душе, находит все причины исключительно вне себя - прежде всего в "неблагодарности" народа, "черни", в "молве", одним словом, в "мирских печалях". И только в самом конце монолога вспоминает о совести - но видит в ее угрызениях не указующее и спасительное начало, а бессмысленное истязание, от которого "рад бежать, да некуда..." - остается лишь жалеть себя: "Да, жалок тот, в ком совесть нечиста" (слово "жалкий" в пушкинское время означало - достойный жалости).
Это - обратная логика мира "антиподов", в котором оказывается человек, совершивший грех; мира, из которого все видится наоборот: черное - белым, ложь - правдой, а беззаконное убийство беззащитных людей - извинительной необходимостью "сурового времени".
И вот теперь, когда мы делаем попытку выкарабкаться на свет Божий из мира, где физический и духовный террор был законом и нормой, идеологической и чуть ли не "моральной",- совесть людей стало тревожить преступление, совершенное семьдесят с лишним лет назад. Более того, народная интуиция понемногу постигает, что начало террору как норме было положено не в 30-е, ни даже в 20-е годы, - начало было положено в 1918 году бессудным расстрелом русского царя и его семьи.