Страница 66 из 91
Но путь к истине лежит у каждого через собственный - порой, увы, горький - опыт.
4. Поступки
Жизнь человека есть цепь поступков - то есть таких действий, которые что-то меняют вокруг человека и (или) в нем самом. Если говорить о сюжете романа, то любопытно вот что: в нем у героя не так уж много действий, которые с полным правом могли бы назваться поступками (хорошими или дурными - не в этом дело),- их едва ли не меньше, чем количество глав в романе. Это первое. Второе: Онегин производит, в общем, впечатление личности незаурядной - но вот поступки его говорят чуть ли не об обратном. Возьмем третью главу, в которой сюжет романа начинает активно разворачиваться. Как это происходит?
Онегин, впервые побывав у Лариных, возвращается оттуда чрезвычайно раздраженным: в этой обожаемой Ленским семье все точно так, как он, Онегин, и предполагал ("К гостям усердие большое, Варенье, вечный разговор Про дождь, про лен, про скотный двор..."):
Явились; им расточены
Порой тяжелые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин с брусничною водой,-
и дальше до конца строфы - шесть строк точек: словно дальше можно не досказывать - все в точности так, как и предполагал разочарованный герой, который все в жизни уже знает и которому все надоело. И вот Евгений возвращается, полный гордой и презрительной правоты, и в дороге раздраженно брюзжит на своего простодушного друга, испортившего ему настроение: "Какие глупые места... Кругла, красна лицом она, Как эта глупая луна На этом глупом небосклоне".
Все вокруг плохо, и виноват Ленский. Достаточно внимательно прочесть диалог друзей по дороге, чтобы увидеть: Онегин сознательно и искусно строит разговор так, чтобы в конце его непременно оскорбить Ленского, поиздеваться над его любовью к Ольге; совершенно очевидно - это делается в отместку за испорченное настроение. Едва ли это можно назвать поступком умного, незаурядного человека; к тому же Евгений оскорбляет юношу, которого, как свидетельствует автор, искренне полюбил,- как же так?
Все дело в том, что Евгению сейчас не до Ленского, вообще ни до чего: он весь под властью раздражения, ему некогда хоть на секунду остановиться и подумать о влюбленном мальчике, сидящем рядом с ним, о его чувствах, о его настроении: важнее всего потребность выплеснуть свою досаду. Другими словами, на первом месте - моя досада, мое хотение, мое "я": хочу - значит, сделаю. Как ни странно, это и впрямь похоже на реакцию животного, которое мгновенно ощетинивается, оскаливается, когда что-то не по нем...
Здесь - ключ почти ко всем действиям Евгения. Это не столько осмысленные поступки в полном смысле слова, сколько реакции на некие внешние, как сказал бы психолог, раздражители; и реакции эти всегда весьма эгоистичны, в них отсутствует мысль о другом человеке, они всегда продиктованы своим интересом, желанием удовлетворить себя.
Таков и следующий поступок героя - его объяснение с Татьяной после получения ее письма, когда он, не дав ей и слова сказать, произносит свое вполне искреннее, но пронизанное безграничным самолюбованием "рассуждение", совершенно не интересуясь тем, что же она-то в это время испытывает, - словно перед ним не живой человек, а... впрочем, дадим слово герою:
Послушайте ж меня без гнева:
Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты;
Так деревцо свои листы
Меняет с каждою весною...
Если человек - "животное", то почему бы и не "деревцо"? Спросим у любой женщины или девушки, испытавшей искреннее, глубокое, пламенное чувство: что бы она почувствовала, если бы тот, кого она полюбила, сравнил ее с деревом?
Эта сцена удивительна: Пушкину удается разом показать и субъективное благородство Онегина - ведь он не воспользовался любовью и доверием чистой девичьей души,- и его глубокую нравственную слепоту, в которой виновато усвоенное им мировоззрение, его холодное пренебрежение "рассудительного" человека к живому чувству. Поистине: "Нам чувство дико и смешно"... Снова на первом плане - мое "я", до другого человека герою дела нет.
Своим ответом Онегин, можно сказать, убил Татьяну - не зря она стоит молча, "едва дыша": не отказом он ее уничтожил, а вот этим вежливо-отстраненным, бесчувственно-холодным взглядом на нее как на некое неодушевленное естество, этим эффектным, учтивым и безжалостным "уроком".
Именно под впечатлением этого разговора (больше они не виделись вплоть до Татьяниных именин) героиня и видит страшный сон, где ее любимый - "кум" медведя, зверя; сон, где он - в компании бесов; сон, где он - убийца...
И это (совершенно безотчетное и неосознанное) впечатление от благородного поступка Онегина оказывается правильным - ибо сон сбывается.
На именинах Татьяны Евгений совершает еще одну жестокую бестактность, а если быть точными - то две сразу, и притом - всего лишь от скуки и - опять-таки - раздражения. Посмеявшись однажды невольно над любовью Татьяны, приравненной к "деревцу",- как раньше он сознательно обидел влюбленного Ленского,- он теперь, снова в угоду себе, своей прихоти, своей досаде, только чтобы развлечься и "порядком отомстить" другу, грубо флиртует с Ольгой, намеренно глумясь над чистой любовью Ленского к Ольге, а заодно и над чувствами Татьяны (которой он ведь все-таки дал слабую надежду и которую теперь "тревожит... ревнивая тоска"). Следует вызов на дуэль.
Эпизод получения вызова и странен, и необычайно показателен: в нем предельно обнажена природа онегинского поведения:
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Иными словами, он отнесся к записке Ленского не по-человечески, а так, как требуют правила; это - реакция на уровне рефлекса, свойственная животным, или действие механизма в ответ на нажатие нужной кнопки. И опять в основе - "я", мой личный, и притом сиюминутный, интерес: выглядеть так, как полагается, не ронять "престижа". И даже поняв, что он наделал, Евгений не находит в себе сил признать свою неправоту перед Ленским, помириться: мнение "глупцов" для него важнее, чем правда и сама жизнь.
Казалось бы, все это противоестественно - ведь под угрозой жизнь и самого Евгения,- но таков уж парадокс эгоизма, пекущегося лишь о своем интересе и удобстве. На именинах Евгению хотелось развлечься и отомстить Ленскому за приглашение на скучный праздник - и он оскорбил друга; теперь ему не хочется рисковать своей репутацией - хотя бы в глазах такого ничтожества, как Зарецкий,- и он нелепо принимает вызов.
Обратим внимание: перед нами несколько поступков героя, и ни в одном из них, каков бы он ни был, мы не найдем, что называется, "состава преступления", это вовсе не деяния злодея или подлеца - это мелкие поступки, в жизни такое встречается на каждом шагу, и сходны они между собою уже названным выше качеством рефлекторности. Стремление охранить себя, свой интерес, свое удобство и покой, во что бы то ни стало оказаться правым, поставить на своем - проявляется настолько мгновенно, что все остальное оказывается вне поля зрения, другие люди не важны, их интересы, достоинство, жизнь ничего не стоят, "Двуногих тварей миллионы Для нас орудие одно" - по крайней мере, в данную минуту. Рефлекс опережает, а человеческая, нравственная реакция запаздывает. Так и случается с Онегиным, когда он после ухода Зарецкого понимает ужас совершившегося - но ничего уже не в силах сделать: барьер "общественного мненья", мнения "света", его совесть перешагнуть не может.
Постепенно цепочка мелких, ничего преступного в себе не заключающих, но нравственно ущербных поступков начинает вдруг стремительно скатываться в снежный ком. Гремит выстрел, и Ленский падает:
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его... напрасно:
Его уж нет...
И все это происходит - как и раньше, когда Онегин своими "рассуждениями" убил Татьяну морально,- каким-то странным, невольным образом (ведь Онегин не хотел убить друга!), происходит, "Как в страшном, непонятном сне", словно от героя уже ничего не зависит, как будто работает мертвый, но неумолимо функционирующий механизм, повелевающий поведением героя так же, как в первой главе им управлял брегет: