Страница 32 из 91
Отношение его к смерти выглядит странным по сравнению со многими современниками. Чаще всего это отношение спокойное или равнодушное (в юности - легкомысленное, вообще свойственное возрасту). "Когда дело дошло до барьера,- вспоминал Липранди,- к нему он являлся холодным как лед... подобной натуры, как Пушкина в таких случаях, я встречал очень немного".
О казни декабристов: "...повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна". Каково? "...повешены", и - мимо, к более важному "но...".
О недавнем кумире: "...тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти...", потому-то и потому-то - речь идет о творческой эволюции Байрона... Так что же - коли развивался не так, то... туда ему и дорога, что ли?..
Кто-то назвал Грузию врагом нашей литературы - она лишила нас Грибоедова; так что же, без запинки отвечает Пушкин, ведь Грибоедов сделал свое дело, он уже написал "Горе от ума"...
"Ох, тетенька! ох, Анна Львовна, Василья Львовича сестра!" - милая шутка, сочинена на досуге вместе с Дельвигом, название - "Элегия на смерть Анны Львовны".
Все это нельзя списать на молодость - она уже позади; к тому же молодость глядит мимо смерти, скользит по ней взглядом; а он смотрит ей прямо в лицо.
Главное же вот что. Ему и живого человека нетрудно представить умершим: "Придет ужасный час... твои небесны очи Покроются, мой друг, туманом вечной ночи..." Что же он будет делать, если это случится? Вот что: "В обитель скорбную сойду я за тобой И сяду близ тебя, печальный и немой, У милых ног твоих - себе их на колена Сложу - и буду ждать печально... но чего? Чтоб силою ........мечтанья моего..." - перо его спотыкается, останавливается, наконец немеет; набросок - 1823 года, того периода, когда он отчаянно мечется между "ничтожеством" (небытием) и бессмертием души. Тут и обнаруживается впервые какая-то детская вера в "силу мечтанья" и жажда воззвать к умершему.
В 1830 году в Болдине, когда он шутит о дяде, эта жажда доходит чуть ли не до визионерства: "Я тень зову, я жду... Ко мне, мой друг, сюда, сюда! Явись... Приди... сюда, сюда!" Ткань "Заклинания" трепещет от этих ударов, кажется, слова прорвут дыры, и там что-то проглянет, что-то случится, ибо она у него и в самом деле не совсем мертва,- так сильна связь их душ.
Тогда же обращение к другой женщине - "Прощанье". "В последний раз" дерзая "мысленно ласкать" ее образ, он тут же произносит: "Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас". И дальше: "Как овдовевшая супруга",-уславливаясь, что отныне они друг для друга - мертвые. То есть сам нежно, но твердо рвет сердечные, духовные связи, расстается глубоко, до конца, до смерти. Стало быть, смерть для него бывает и в жизни. Запомним.
Теперь назад - к знаменитой элегии 1826 года.
4.
Под небом голубым страны своей родной
Она томилась, увядала...
Увяла наконец, и верно надо мной
Младая тень уже летала:
Но недоступная черта меж нами есть.
Напрасно чувство возбуждал я:
Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я.
Так вот кого любил я пламенной душой
С таким тяжелым напряженьем,
С такою нежною, томительной тоской,
С таким безумством и мученьем!
Где муки, где любовь? Увы, в душе моей
Для бедной, легковерной тени,
Для сладкой памяти невозвратимых дней
Не нахожу ни слез, ни пени.
Не правда ли, она так же, если не более, жива, чем это будет в "Заклинании"? "...и верно... уже летала" - повергает в трепет категорической достоверностью факта (только задним числом постигнутого: я еще не знал, а она верно уже летала!) - факта присутствия живой "младой", "бедной" и не условно поэтической "легкокрылой", нет - легковерной тени (на неожиданность сдвига из "поэтичности" в реальность давно указала Л.Я.Гинзбург: см. "О лирике". Изд.2-е.Л.,1974,с.203. - В.Н.) - легковерной потому, что она уже побывала, уже веяла над ним, а он, даже узнав об этом, не только не воззвал, нет, даже и не почувствовал ничего кроме равнодушия.
Объясняли: он, мол, тогда же узнал о казни декабристов - до возлюбленной ли тут? Здесь, помимо морального безразличия, любопытный принцип позитивистской методологии: все в произведении выводить из окружающих текст обстоятельств, а от самого текста держаться подальше.
Ну, а если заглянуть все-таки в текст? - есть же в нем, наверное, свой порядок, логика, постройка, связи смыслов...
Кстати - насчет пушкинских лирических построек. Их порядка, связности, внутренней иерархии. Внимание к этому предмету в пушкиноведении не очень распространено, скорее наоборот. Чаще всего стихотворение воспринимается как лирический гул, из которого можно извлечь те или иные фрагменты и составить из них композицию, отвечающую моим представлениям о смысле этого гула,- меняя и порядок, и связи, и внутреннюю иерархию текста. Логика, алгоритм пушкинской постройки остаются в стороне. В результате элегия "Под небом голубым..." чаще всего понимается как отражение, или рассмотрение, некоего психологического парадокса (любил страстно, а о смерти узнал равнодушно) - и все. Или как ламентация по поводу непрочности наших чувств - и все. В обоих случаях стихотворение превращается в горестное "ах!", в художественное междометие.
Если же отнестись к пушкинским стихам как к постройкам, можно увидеть бездну необыкновенно важных вещей.
Встречается, к примеру, любопытная особенность: то, что является главным, по смыслу ключевым, порой проскальзывает в общей фабуле высказывания незаметно, сглаживаясь в ней, что называется, заподлицо. К примеру, повествовательная фабула II главы "Онегина" организована таким образом, что центрального эпизода - строф о Татьяне - может как бы и не быть: рассказ до и после них великолепно обходится без Татьяны, словно ее и нет. Или история с посланием "В Сибирь": ходило более двадцати списков стихотворения, но в некоторых было не четыре строфы, а всего три - то есть после слов "...Разбудит бодрость и веселье, Придет желанная пора" сразу шло "Оковы тяжкие падут..."; то есть самая лиричная строфа, "Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы, Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас", исчезла, выпала под "прямым углом" чисто "гражданского" зрения; в остальных же списках она неприкаянно маялась, меняя свое место: в одних на третьем, в других на втором. Она воспринималась как излишне "личная" в столь "общественном" контексте. А между тем ее лиризм и есть та материя, в которой воплощено самое главное сообщение: надежда на амнистию, вынесенная автором из приватного разговора с новым императором, и весть о том, что его, автора, "любовь и дружество" не сидят сложа руки (подробно см. в книге "Поэзия и судьба", изд.
2-е и 3-е: "Народная тропа", глава "Судьба одного стихотворения" - В.Н.).
Иначе говоря, лирически центральный момент порой как бы утаивает свою семантическую центральность. На самом деле таким моментом в "линейный" контекст вводится новое измерение, требующее от нас поднять голову и посмотреть, откуда берутся желуди. Такой случай представляет собой и наша элегия.
Сначала говорится, что она, верно, уже была тут, "уже летала". Потом - о "недоступной черте", о равнодушии. Говорю о его трепете, недоумении, ужасе. Отвечают: ничего особенного: любил, а потом разлюбил, и вот теперь напрасно чувство возбуждает, - печально, конечно, но с кем не бывает, вот об этом и элегия, и зачем усложнять (см.:С.Бочаров. О чтении Пушкина.- "Новый мир",1994, № 6. - В.Н.).
Ну что ж, дело и впрямь обычное; только стоило ли автору в таком случае столько распинаться? если обычное? Можно ведь было и покороче:
Под небом голубым страны своей родной
Она томилась, увядала...
Увяла наконец, и верно надо мной
Младая тень уже летала;
Но недоступная черта меж нами есть.
Напрасно чувство возбуждал я:
Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я.
.....
Где муки, где любовь? Увы, в душе мое!
Для бедной, легковерной тени,
Для сладкой памяти невозвратимых дней
Не нахожу ни слез, ни пени.
Вот так совсем хорошо; во всяком случае, благополучно укладывается в печальную и без усложнений формулу "любил, а потом разлюбил" - и притом без малейшего остатка! То есть, при определенном понимании элегии, под известным углом зрения нанес, текст Пушкина может быть сокращен на целую строфу и при этом ничего, в сущности, не потеряет! - как если бы строфа была приятной, но необязательной деталью всего этого художества.