Страница 26 из 91
Но в последней глубине души им известно, что они совершили "злодейство", - и известно им это потому, и мучаются они оттого, что правда есть.
Такова авторская позиция Пушкина. Она радикальна, как ни в какой художественной "монархии". Свет истины, общей для всех, заставляет тени ложиться не так, как угодно кому-то, вооруженному "взглядом" и "мнением", но - в точном соответствии с действительным положением вещей; он являет нам истинные соотношения человеческих идеи и деянии, явственно отделяя вершины и то, что на них, от ущелий и того, что в них.
В пушкинском мире становится зримым объективное ценностное неравенство под равно изливаемым на всех светом: оно возникает не в результате навязанного извне, автором, ценностного порядка, а - свободно, ибо оно зависит от самого освещаемого, от того положения, которое герой, его поступок, его помысел, его "идея" заняли относительно Солнца правды, озаряющего пушкинский мир с его вершинами и ущельями человеческого духа.
Свобода эта простирается очень далеко и глубоко: ведь в пушкинском мире нет практически ни одного до конца "осуждаемого", однозначно "отрицательного" героя (за очень редкими исключениями); более того - все пушкинские "преступники", мы знаем, личности крупные, порой выдающиеся, на них печать человеческой силы и красоты, высокого духа, они словно замышлены и предназначены для величия и подлинной, светлой свободы. И если есть что поистине трагическое в пушкинском мире, так это как раз то, что попрание правды происходит по тому же закону, который указывает путь к высотам духа, - по закону свободы, то есть не вслепую, не нечаянно. Правда попирается свободно, потому что правду знают все. Можно не знать каких-то "отдельных", частных, эмпирических "истин", но "вся истина", вся правда целиком - благодаря знанию-которой человек является человеком - ведома всем. Вот почему Пушкин упорно употребляет обороты такого рода: "Не оживит вас лиры глас!", "Что чувства добрые я лирой пробуждал", "И дух смирения, терпения, любви И целомудрия мне в сердце оживи". Он говорит так потому, что единая правда, "вся истина" есть в каждом человеке, она ни от кого не скрыта - но она не всеми открыта для себя и в себе, ведь это требует определенного самоотречения.
"Вся истина" не находится, как отдельные и частные "истины", в преимущественном ведении рассудка и потому не передается как "информация", как чужое и готовое знание: нужно "пробуждать", "оживлять" ее в сердцах людей - там она находится в их совместном ведении - соведении, которое называется совестью. [Вот почему Пушкин последовательно выступал против "нравоучений": они обращены именно к рассудку и являются не более чем "информацией". В середине 20-х годов, возражая Вяземскому, утверждавшему, что "обязанность... всякого писателя есть согревать любовию к добродетели и воспалять ненавистию к пороку", он писал весьма резко: "Ничуть. Поэзия выше нравственности - или по крайней мере совсем иное дело",- имея в виду, что "нравственность", как система оценок и требований, предъявляемых к личности, есть не исходная ценность человеческого бытия, не "вся истина", но одно из необходимых следствий, или проявлений, "всей истины", сформулированное человеческим рассудком; поэзию же интересует "вся истина", которая "выше".
Спустя несколько лет следует существенное уточнение: "Поэзия, которая по своему высшему свободному свойству не должна иметь никакой цели кроме самой себя, кольми паче (тем более.- В.Н.) не должна унижаться до того, чтобы силою слова потрясать вечные истины, на которых основаны счастие и величие человеческое"; обратим внимание на то, что содержание "вечных истин" не раскрывается подробно - оно есть то общее знание, которое именно "вечно" и для всех едино. И наконец, в 30-х годах возникает глубокая, краткая формула: "Цель художества есть идеал, а не нравоучение". "Идеал" - это, собственно, и есть содержание "всей истины", полной и целостной правды, которая есть не что иное, как правда высокого предназначения человека, хранимая в сердцах людей и постигаемая совестью.] Мера глубины и сердечности этого ведения, его "пробужденности" и "оживленности" - и есть ценностная мера всего человеческого в пушкинском мире. Мера эта объективна и абсолютна - недаром миссии пробуждать в человеческих сердцах знание правды посвящено стихотворение, которое можно смело назвать самым необычным в мировой поэзии, единственным в своем роде поэтическим рассказом о некоем откровении, какого не удостоился ни один другой поэт.
Миссия эта представлена в стихотворении как прямое выражение Высшей воли, она Самим Богом возложена на человека, Богом же облеченного в высшее из человеческих званий; и выражена она неслыханным, неповторимым и загадочным образом, "темным", как слова пророчеств: "Глаголом жги сердца людей".
2. С "Пророком", очевидно, связано было какое-то ослепительное озарение, потрясшее душу и интеллект: не "мысль", не "идея", но именно переживание, по содержанию своему и мощи не умещавшееся ни в понятийные, ни даже в привычные "поэтические" формы, выразимое только на языке мифа. Мы никогда не узнаем, какое это было событие, что за озарение,- у нас нет никаких данных, черновик отсутствует (есть лишь вариант первой строки: "Великой скорбию томим"). Да и вообще все, что говорилось здесь о пушкинском художественном мире, для самого поэта было не убеждением, или установкой, или идеей, а переживанием, качеством дара и духовным процессом. Переводить же все это в понятия приходится нам, пристальнее вслушиваясь в текст,- это-то нам доступно.
Обычно главное место мы отводим судьбе самого героя стихотворения - тому, что с ним происходит. Но ведь это только часть сказанного; ясно, что происходящая с томимым "духовной жаждой" захватывающая и устрашающая метаморфоза важна не только для него и не сама по себе - а тем, ради чего она происходит. Но об этом обычно говорится в общих словах, хотя это и есть самое главное: ради чего.
Ради чего же?
Небольшое отступление. Существует любопытный и по-своему курьезный пример непонимания художественного мира Пушкина - книга В.Вересаева "В двух планах" (М.,1929). Она замечательна сочетанием, с одной стороны, перевернутой, разорванной логики (которая делает "мир" рассуждений автора, исполненных самого плоского позитивизма, как бы прямым антиподом мира пушкинского), а с другой - несомненного чутья. Правильно чувствуя нерв той или иной проблемы, Вересаев неизменно ставит на голову самую проблему. Так происходит у него и с "Пророком". В отличие от других Вересаев всерьез задумался над строкой "Глаголом жги сердца людей" - "самым непонятным и загадочным" местом в стихотворении. Что такое "жечь сердца"? Путем долгих размышлений и даже своего рода психологических опытов Вересаев пришел к выводу, что это вовсе не значит (как обычно принято думать) "зажигать", "воспламенять": большинство людей, на восприятии которых он экспериментировал, сошлось на том, что это означает: "обжигать", причинять "острое, как ожог, страдание". На этом основании писатель сделал вывод, что речь идет о чисто эстетической мощи искусства, его почти демонической способности бесцельно "волновать" и "мучить" сердца людей сознанием человеческого ничтожества, "бескрылым желанием" "улететь с крепко держащей их земли".
Вересаев сознательно пользуется здесь "терминологией" Сальери и Черни из "Поэта и толпы" ("К какой он цели нас ведет?.. Зачем сердца волнует, мучит?.. Какая польза нам?.."), откровенно присоединяясь к ним.
Замечательно, что, при прямо антипушкинском подходе, Вересаев опирается на правильное наблюдение: во всем стихотворении, говорит он, нет и намека на "чистые ученья любви и правды", на "дела любви и просвещения", на "требования обличительной проповеди", то есть на все то, что характерно для миссии ветхозаветного или мусульманского пророка! Это не просто совершенно верная - это фундаментальная для понимания "Пророка" мысль.
А вывод из нее делается необыкновенно плоский: "Если Пушкин действительно имел в виду пророка, то приходится признать, что он совершенно не справился с задачей".
Вересаев (как, впрочем, и большинство исследователей) почему-то думает, что Пушкин ориентируется на пример, опыт и миссию ветхозаветных или мусульманских пророков (отсюда - ссылки Вересаева на Моисея, Исайю, Иеремию и Магомета). Но ведь то были не поэты-художники, а проповедники, прямо обращавшиеся со словом Божьим к религиозному сознанию, настроенному именно на такое прямое слово. У Пушкина же речь идет об искусстве, обращающемся к сознанию обмирщенному; прямой проповеди в искусстве грозит снижение до "нравоучения"; с учительного слова, сказанного "прямо", в искусстве чаще всего стирается печать божественного происхождения. Вот почему Бог не дает пророку-художнику таких же "заданий", как пророкам-проповедникам, но требует от него выполнения миссии, осуществимой только средствами искусства,- однако внушаемой тою же Высшей волей, которой поэт должен "исполниться". "Дары различны, но Дух один и тот же" (1Кор.12,4).