Страница 21 из 91
Такой вариант понимания тоже предусмотрен Пушкиным.
Глядя на пишущего летопись Пимена, Григорий Отрепьев сравнивает его с чиновником, который
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева.
Но ведь все иначе: ни тени равнодушия к добру и злу нет ни в рассказе Пимена, ни в восклицании, которым заканчивается этот рассказ:
О страшное, невиданное горе!
Прогневали мы Бога, согрешили,
Владыкою себе цареубийцу
Мы нарекли.
Это голос личной и народной совести, вопль ужаса, в котором призыв к покаянию перед Богом. И летопись свою Пимен составляв в качестве исторического, нравственного, религиозного урока:
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро,
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют.
Вовсе не "спокойно" "зрит" Пимен "на правых и виновных"; и за грешников молится, испытывая к ним "жалость", в которой ему отказывает Гришка. Будущий Самозванец ничего не понимает в человеке, с которым живет в одной келье как с духовным руководителем и о котором так легкомысленно судит. Пимен не "равнодушен", он - нелицеприятен, потому и четко отделяет "труды", "славу" и "добро" от "грехов" и "темных деяний",- но "Спасителя... умоляет" за всех, более всего за грешников.
И беспощаден он не к Борису (слово "цареубийца" - всего лишь констатация, всего лишь правда) - он беспощаден в самообвинении: "Прогневали мы Бога, согрешили... Мы нарекли".
Это беспристрастие, эту правду будущий Лже-димитрий, "вор" и узурпатор московского престола, и принимает за "равнодушие". Потому что для него-то, Гришки, воистину правды нет, это понятие для него лишь орудие в честолюбивых замыслах: ведь в восклицании Пимена он не слышит полной правды - но только ту ее часть, что ему, Гришке, на руку: обвинение Борису. Своим восприятием рассказа Пимена, пониманием выслушанного слова правды Гришка рисует свой истинный портрет.
Вот так пристрастно и частично понимается иными толкователями и пушкинская объективность.
"Борис Годунов" очень много значил в творческой судьбе Пушкина, и поэт отдавал себе в этом отчет, считая трагедию переломным моментом в своей жизни. Сцену с Пименом он опубликовал отдельно, задолго до выхода в свет всей трагедии - и был крайне огорчен реакцией критики, которая, вроде Гришки, ничего в Пимене не поняла. Образ старика-летописца, инока, созданный двадцатишестилетним поэтом, который еще недавно считал себя атеистом, был для него небычайно важен и дорог, был своего рода творческим "символом веры" художника, исповедующего правду и объективность в качестве художественного принципа.
Пушкин, конечно, не Пимен, а светский человек послепетровский эпохи, отмеченный многими ее чертами. Эпоха эта усвоила систему воззрений, перенятых у европейского "века Просвещения", у философии рационализма, материализма, атеизма, и передала их юному Пушкину. Его раннее творчество было во многом безотчетным исканием "неведомого Бога" человеком, воспитывавшимся, по существу, в неведении Бога. Поисками этими руководила интуиция, а она - пользуясь словами из "Гамлета" (в переводе Б. Пастернака) - есть "собственное место" веры.
Обращаясь в своей трагедии к допетровской России, Пушкин находит там тип глубоко верующего человека, который видит и оценивает все происходящее в жизни не со своей пристрастной "точки зрения", а в беспристрастном свете Божьей правды; человека, который и сам грех понимает как отступление от этой правды, от ее света, во тьму. Слово Пимена, которого Гришка считает равнодушным к добру и злу, есть слово света, огненное слово правды о народном грехе, о своем грехе. Такое слово могущественно вне зависимости от того, кто как его истолкует,- здесь у Пушкина поистине сама Высшая правда вмешивается в дела людей. Григорий ложно понял слово инока - но именно в силу этого оно, вне ведома Пимена, подвигает молодого честолюбца на замысел выдать себя за убитого Димитрия, делает его "бичом Божьим". В результате глухоты Григория слово правды становится искрой Божьего гнева, свет его превращается в пожар Смуты, пламя которого осветит наконец - в финале трагедии - безмолвствующему в ужасе народу картину его греха.
Здесь центральный момент наших рассуждений. Словами Пимена установлена у Пушкина "точка отсчета" в изображении человека и его поведения в мире - Высшая правда, правда Бога, сотворившего человека и предназначившего его не для "темных деяний".
Нет смысла сейчас рассуждать о том, сознательно ли, убежденно или интуитивно-безотчетно исходит сам Пушкин из наличия Высшей правды как всеохватывающей реальности; можно говорить лишь о том, что именно при такой "точке отсчета", в такой "перспективе" получают свое объяснение особенности и свойства пушкинских художественных построений.
Выдающийся кинорежиссер Л. Кулешов, учитель многих мастеров нашего кинематографа, анализировал в своих лекциях эпизод поэмы "Полтава":
Тогда-то свыше вдохновенный Раздался звучный глас Петра: "За дело, с Богом!" Из шатра, Толпой любимцев окруженный, Выходит Петр. Его глаза Сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен, Он весь, как Божия гроза.
Это место, считал Кулешов, есть наглядный образец искусства монтажа, раскадровки, игры планами: общий план - Петр, выходящий из шатра в "толпе любимцев"; максимально крупный - глаза; крупный - лицо, затем фигура; затем все более общий план, вписывающий героя в картину исторического события.
Одновременно перед нами образец описанного выше способа построения образа - "очерчивание" определениями, различными до парадоксальности. Особенно поразительно "ужасен" - "прекрасен": словно молнии проскакивают между двумя "полюсами", перенося значения этих противоположных определений друг на друга; в двух рифмующих словах мерцают, вспыхивают противоположные смыслы, и все вместе складывается в образ надчеловеческого величия, вызывающего и восторг, и трепет. Мы не только чувствуем прикосновение истины, которую не определить и страницами прямого описания,- мы ощущаем, как условны наши слова, привычные представления о жизни, которая и сама-то на каждом шагу является нам одновременно и "ужасной", и "прекрасной".
В данном же случае истина еще и в том, что человек, о котором говорится, в исторической реальности чудовищно противоречив, в его личности и деяниях прекрасное сочетается с тем, что поистине ужасно и отталкивающе. Пушкин хорошо это знал, о Петре он думал всю жизнь, его отношение к царю-революционеру - сложное, меняющееся, но всегда потрясенное. Все это отразилось в "портрете" Петра в эпизоде Полтавского боя - отразилось вплоть до физического правдоподобия ("Лик его ужасен" - вспомним лицо находящейся в Эрмитаже восковой фигуры Петра: это очень страшное лицо). Замечательно, что художественная мощь образа несомненно связана с присутствием слова "ужасен", которое и само по себе выглядит здесь парадоксально - да еще поставлено в центре всего "портрета",- и которое испускает невероятную энергию, и притом - положительного характера. Окруженное, очерченное, словно магическим кругом, двумя положительными определениями ("сияют" и "прекрасен"), слово "ужасен", будто в инфракрасном излучении, "проявляет" как бы таившийся в нем возможный положительный смысл силы, твердости, энергии,- и оттого возникает образ мощной красоты человека - творца и воина.
Дело, однако, не только в чисто словесном искусстве Пушкина. Попробуем-ка представить строки: "Его глаза Сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен",- отдельно, вне контекста всего эпизода: сохраняя художественную эффектность, фрагмент уподобится осколку неведомой прекрасной скульптуры, представляющему чисто "лабораторный" интерес, или великолепной безделушке, лишится одухотворяющего смысла, который сообщается ему связью с целым: с образом великого человека, воодушевленного великой целью, охваченного бурей вдохновения.
Природу такого душевного подъема Пушкин знал, разумеется, как никто: "Признак Бога, вдохновенье",- сказано в одном из стихотворений.
Обратим теперь внимание: на протяжении эпизода всего из восьми строк троекратно повторяется один и тот же мотив: "свыше вдохновенный" - "За дело, с Богом!" - "Божия гроза". Собственно, весь эпизод, один из важнейших в поэме, образован именно этим мотивом, который и четко обрамляет картину (первая и последняя строки), и звучит внутри эпизода, из уст Петра; Петр является вслед за своим возгласом о Боге, словно выводящим его из шатра. "Признак Бога, вдохновенье" - это и "рама", и стержень образа Петра, возглавляющего великую битву за Россию, ведомого великой целью, "вдохновенного" чем-то высшим, чем он сам.