Страница 11 из 91
"...Цель художества есть идеал, а не нравоучение",- писал Пушкин. Он не написал, что цель художества есть красота, "а не нравоучение"; не написал также, что эта цель есть истина или добро, "а не нравоучение"; он сказал об "идеале", то есть полноте, неразрывности всех трех - полноте, к которой стремиться как к "цели" свойственно не тому или иному роду мирской деятельности человека, а - человеческой личности, реализующей себя в любой деятельности, в том числе - в "художестве"; ибо художество, как уже говорилось, может быть разное, и зависит это, ближайшим образом, от того, кто им владеет, от идеалов человека, от того, как они связаны с идеалом, воплощенным в Спасителе.
Ничего этого Пушкин не написал, ему принадлежит только процитированная фраза. Но в ней - его живой художнический опыт, который дал право протоиерею Александру сказать: "...Христианское искусство должно отражать целостность христианской души... Мир Пушкина построен иерархически, и это есть следствие не какого-либо, а христианского мировоззрения, мировосприятия. Пушкин дает нам один большой жизненный урок. Дает он его своим смирением в самом главном, что дано ему было совершить. Смирение это в том, что, получив свыше чудесный дар, он не покусился присвоить его себе безвозвратно для своего личного возвеличения или игры". Тот же автор говорит: "В христианском мире сила искусства имеет, конечно, свои границы", искусство "только призывает войти во храм христианской жизни, украшает его, но затихает, умолкает у самого жертвенника, у Престола... там да молчит всякая плоть". В свете этого достойно внимания, что перед тем как затихнуть, умолкнуть навсегда, Пушкин подвел итог своему делу в стихотворении, строение которого непоколебимо иерархично, в котором и авторское "я" ("Я памятник себе воздвиг..."), и все высокие человеческие ценности, о коих идет речь,- все затихает, умолкает перед "Веленьем Божиим", все поглощается темой послушания созидательной Высшей воле.
В христианской природе пушкинского гения - печать его "особенного призвания" (Из речи митрополита Московского и Коломенского Макария (1880). - В.Н.) в России и мире, о котором в наше время ярко говорит архимандрит Константин (Зайцев):
"Все лучшее, что присуще России, создано до Петра. Русская душа... сложилась до Петра - та душа русская, которая уязвлена неистребимым устремлением к святости...
Сохранила ли петровская Россия те свои черты, которые позволяют ей по праву быть и Святой Русью - духовно старшей сестрой по сравнению с остальным культурным человечеством?
Положительный ответ и дает явление Пушкина.
Пушкин был европейцем большим, чем каждый отдельно взятый европеец... Но везде и всегда он оставался русским... по той памяти сердца, которая крепче всего определяет народную принадлежность. Он был русским в самой сердцевине своего духа. Он сумел сохранить... ту самую душу русского человека, свойством которой является потребность иметь глаза устремленными к Небу, и мерилом Правды неизменно имеющую устремленность к Царству Божию..."
Да, "житейские" и "теоретические" суждения Пушкина на христианские темы, некоторые его творческие поступки могут быть, с точки зрения буквы, странны, не очень "грамотны", порой даже предосудительны: взять хоть пресловутое именование невесты "Мадоной" (1830), или защиту протестантизма от нападок "Чаадаева с братией" (1831;XIV,204), или утверждение, что "греческая Церковь... остановилась и отделилась от общего стремления христианского духа" (там же), или неловкое приписывание Евангелию не более и не менее как "божественного красноречия" (XII,99),- примеры можно продолжать, все это было приметой общества, к которому он принадлежал. Но все это нисколько не колеблет того неоспоримого факта, что полнота и ясность непосредственного пушкинского созерцания Божьего мира, воплощаемые не в "теоретических" формулировках, а на языке искусства, отражают идеалы такой высоты, которая граничит с неотмирностью, составляющей одну из ключевых черт православного строя мысли и чувств.
Вообще, размышляя о пушкинском личном религиозном опыте, нельзя конструировать законченную и уже поэтому абстрактную "модель" пушкинской веры, соответствующую нашим собственным представлениям,- замалчивая одно, ретушируя другое, педалируя третье. Ведь может статься и так, что именно те камни, которые строитель отвергнет, окажутся теми, без которых не обойтись, постигая Пушкина как творца не только русской христианской культуры, но и себя самого как христианина. Можно дерзнуть, для примера, заявить, что без "Гавриилиады" не было бы многого великого и глубокого, что делает Пушкина "эхом русского народа"; что кощунственная эта поэма, написанная повесой, в котором "младая кровь играет", под своей соблазнительной и слепящей внешностью скрывает и таит - таит даже, может быть, от самого автора - отчаянную жажду веры, которою томится его неприкаянный еще гений; что с ней будет связано очистительное чувство стыда, без которого не было бы зрелого Пушкина. Не следует ни подвергать благочестивому подозрению пушкинский религиозный путь, ни изо всех сил доказывать, какой верующий и православный человек был Александр Сергеевич чуть ли не с отроческих лицейских лет; на каждый довод можно найти иной, противоположный, и мы не выйдем из порочного круга "стрижено-брито", из бесконечных дискуссий, профанирующих и Пушкина, и нашу веру.
И конечно, не стоит поверять Пушкина православной догматикой, понятой как кодекс правил и "принципов". Истина есть Сам Господь, Бог-Троица, Истина есть Сам Христос, Его Личность, Его Рождество, Преображение, Воскресение, Его Пресвятая Матерь, - все то, что мирское искусство "изобразить" не может; догматы же суть иконы Истины. Но Пушкин икон не писал, он был мирской, светский писатель, и если есть в его творчестве подобие иконописности, то его нужно искать не на уровне изображения или воспроизведения догматов нашей веры, а в области его художественной методологии, его способа мыслить.
Между тем в наше время, как выше уже говорилось, возрождаются некоторые не самые удачные способы осмысления религиозного духа пушкинского творчества.
Так, например, вопрос об объективном религиозном, христианском смысле творчества Пушкина, о его вкладе в православную культуру слишком часто подменяется вопросом о его личном исповедании, личной вере: вместо того чтобы изучать смысл написанного Пушкиным, ставят вопрос о том, насколько он был верующий человек, и, более того, пытаются самодеятельно решать этот вопрос. Оценка веры брата во Христе (по крайней мере, если на этот счет нет соборного суждения Церкви) есть, по слову Гоголя, дело страшное. Вера - не "состояние", а процесс и путь: ведь "все мы много согрешаем" (Иак.3,2), тогда как совершенная вера преграждает дорогу греху. Личная вера любого христианина, пусть находящая выражение в самых строгих видимых формах, это, в своем конкретном экзистенциальном существе,- тайна, которая велика есть. Определить и оценить веру брата во Христе - значит попытаться подвести итог процессу, представить "состоянием" то, что есть путь, "разоблачить" тайну; это есть суд, и здесь поистине "не судите, да не судимы будете" (Мф.7,1), - мы по существу подвергаем суду и оценке меру образа Божия в человеке - и тут уж какою мерой мерим, такою и нам отмеряется; ибо, судя, мы уже пожертвовали своею верой, своим доверием - своему "знанию", уже свидетельствуем о недостаточности нашей веры.
Ведь мало кто из нас, будь то мирянин или лицо духовного звания, может с чистым сердцем свидетельствовать о всегда равно незыблемой твердости своей веры: поистине, "все мы много согрешаем", все "падаем и восстаем". Но все это, как правило, остается в глубине и тайне нашей души: мы молчим, открываясь разве на исповеди или, в порыве откровенности, избранным ближайшим людям. А поэт Пушкин отличается от нас тем, что не молчит. Он не утаивает от нас самоотчета в преткновениях, сомнениях, падениях, блужданиях - он насквозь исповедален. Это не потому, что ему так нравится, - просто таково свойство его поэзии: слово не отражает его внутреннюю жизнь (с неизбежной частичностью, свойственной всякому "отражению"), а целостно являет эту жизнь. Такое свойство ставит поэта в крайне "невыгодное" по сравнению с нами положение: он не может произвольно отобрать из своего образа, из своей исповеди, наиболее "презентабельное", всякий может при желании ткнуть пальцем в то или иное слово и, заменив пушкинское "я" на отчужденное "он" ("смотрите: напрасно он бежит к сионским высотам: грех алчный гонится за ним по пятам!"), тем самым представить поэта хуже и ниже нас - тогда как он лишь беззащитнее - и впасть в грех превознесшегося над мытарем фарисея.