Страница 4 из 6
Несколько раз возникало желание оставить чтение, ибо я понимал, что с молитвой здесь нет ничего общего, но каждый раз в какой-то тайной надежде я с усилием преодолевал этот вторичный соблазн маловерия: раз уж начал читать – дочитаю хотя бы до конца главы. Надежды и сил практически не осталось, когда меня, как молнией, ударило после прочтения сорок шестого стиха: В Капернауме был некоторый царедворец, у которого сын был болен (ср.: Ин. 4, 46). Я напрочь не помнил этого евангельского отрывка! Описать, что произошло дальше, практически невозможно. Все дальнейшее чтение сопровождалось бившей в виски мыслью: "О, Господи, сколько же можно сомневаться в Тебе, и сколько же Ты можешь терпеть мое неверие, и за что Ты посещаешь меня, как жителей Галилеи?!". Когда же я дошел до слов пойди, сын твой здоров (ср.: Ин. 4, 50), то понял окончательно, что самое страшное позади. Я довольно закрытый человек, но в данный момент оставаться один не мог. Позвонил отцу, который вскоре приехал ко мне, зареванному, и как-то успокоил. Вечером, приехав в клинику, смог сказать жене только одно: "Я знаю, что Глеб выздоровеет!" Дела его с этого дня действительно пошли на поправку. Приблизительно через месяц его выписали с гораздо более невинным диагнозом и с рекомендациями всяческих предосторожностей. Ребенок вырос; больше подобных приключений не было.
Более того, его анализ крови впоследствии всегда был более благоприятен, чем бывает при этой болезни. Только через несколько лет, учась в ординатуре Института Переливания Крови, я узнал о существовании болезни, которой, наверное, на самом деле тогда болел мой сын. Я очень хорошо понимаю, что и я сам, и педиатры могли ошибиться в диагнозе, но еще больше понимаю, что когда я читал четвертую главу Евангелия от Иоанна, я был в Той Реальности, в Которой был.
Прозрение
В конце 1987 года, когда я работал в кардиохирургическом отделении 81-й больницы, мы в основном занимались имплантацией искусственных водителей ритма сердца, иначе называемых кардиостимуляторами, что тогда в нашей стране еще не имело широкого применения. Операция очень показательная, нетравматичная, проводится под местной анестезией и имеет прекрасный эффект. Оперировали какого-то 65-летнего работягу, который никогда не интересовался вопросами философии и смысла жизни. Наши манипуляции никак не могли катастрофически сказаться на здоровье пациента, но совершенно неожиданно он вдруг потерял сознание и перестал дышать. Будучи самым "свободным" из членов бригады, но при этом имея опыт работы в кардиореанимации, я тотчас расстерилизовался и провел реанимационные мероприятия, после чего больной довольно быстро пришел в себя. Минуту или две он пролежал молча, как бы осмысливая происшедшее, но потом неожиданно громко, обращаясь ко всем присутствующим, а заодно и к себе самому, размеренно произнес: "А вы знаете… а ведь люди-то... которые умерли... они ведь там живы!". Для человека, который всю жизнь прожил при безрелигиозной советской власти, это было подлинным открытием. Уже знакомый в то время с работой Раймонда Моуди [1], я сразу же понял, что имел в виду этот дедуля, и попытался вывести его на продолжение откровенного разговора, но получилось очень неудачно: – А Вы-то откуда знаете?
Он повернул ко мне голову, посмотрел на меня с еле заметным укором: "мол, вот ты врач, образованный, а куда лезешь? Ведь я-то там был и все своими глазами видел…" и, ничего мне не ответив, отвернулся. Красноречивее ответа не придумаешь! Моуди Р. Жизнь после жизни. М., 1990. ^
"Похвала глупости"
Известно, что когда Господь хочет наказать, то отнимает разум. Но бесспорно и то, что сила Божия совершается в немощи (см.: 2 Кор. 12, 9). И вот я хочу рассказать о том, как мое неразумие позволило мне оказать помощь человеку. В начале 1988 года я считал себя еще не имеющим большого опыта врачом кардиореанимации, хотя уже более или менее освоился: больных не очень боялся и особых глупостей не делал. Дежурство выдалось довольно спокойным, но ближе к полуночи ко мне обратился бдевший анестезиолог, Андрей Сергеевич Бердоносов, и предложил осмотреть тяжелую больную из пульмонологического отделения. Мы поднялись на пятый этаж. Вызывали к женщине лет тридцати пяти, матери троих детей, страдавшей бронхиальной астмой. Приступ был настолько сильным, что грозил перейти в так называемый астматический статус, когда газообмен кислорода практически прекращается и требуется уже по-настоящему реанимационное лечение. Ей необходимо было поставить катетер в подключичную вену, так как вен на руках найти было невозможно, и затем через этот катетер проводить интенсивное внутривенное лечение. Сложность проблемы заключалась в том, что у таких больных, да еще и при ее комплекции, легкие слишком приподняты и их при подобной манипуляции, которая проводится вслепую, очень легко проткнуть, что только резко ухудшит состояние.
К тому же она страдала аллергией, и под местной анестезией (то есть при контроле ее сознания) провести процедуру было невозможно. А сам я познакомился с этой методикой полгода назад и не слишком уверенно чувствовал себя при ее выполнении. Андрей предложил провести небольшой внутривенный наркоз через сохранившуюся малюсенькую вену на пятке, и у меня в лучшем случае на все про все оставалось не более пятнадцати минут. Я не из тех, кого "тянет на подвиги", но, немного поразмыслив, решил, что делать надо, а, значит, и буду, хотя прекрасно понимал все трудности и опасности, с которыми мог столкнуться. Без Божией помощи здесь обойтись не могло: я попал с первого вкола и управился минуты за четыре. Так у меня раньше не получалось ни разу даже с куда более "удобными" пациентами, да и в последующие года два нередко еще возникали трудности, и мое мастерство было тут ни при чем. Юридически оформив все в истории болезни, я с довольным видом отправился в свое отделение. Когда утром, готовясь к сдаче дежурства, я дописывал дневники в карты своих больных, в кабинет зашел мой заведующий. Отношения с ним у меня не складывались, но мы дипломатично терпели друг друга. О своих ночных похождениях я забыл и поэтому не сразу понял, о чем он ведет речь: "Ты хоть историю болезни-то читал?". А я ведь действительно не читал, хотя и был обязан это сделать!
"Ну, так пойди почитай!" – довольно раздраженно бросил он. Я вновь поднялся на пятый этаж, взял ту самую злополучную карту. А там, перед той страницей, на которой оставил свои каракули я, на полутора листах, за тремя подписями: заведующего кардиореанимацией, заведующего общей реанимацией, а также заместителя председателя общества анестезиологов г. Москвы, рукой которого было написано противопоказание и отказ в пункции той самой подключичной вены, которая чудом мне удалась. Все эти противопоказания были налицо и для меня, но если бы прочел запись своих непосредственных начальников, то или не решился бы делать, или руки бы задрожали и ничего бы не получилось. А так – получилось! Эта женщина угодила-таки через сутки с астматическим статусом в общую реанимацию, и выводили ее там из него через этот самый чудом установленный катетер. Название известного произведения Эразма Роттердамского.– Изд. ^
Все в руце Божией
В конце 1990 года я был начинающим анестезиологом Института проктологии. Конечно, у меня было мало опыта проведения наркозов, зато очень помогали знания в области кардиологии, особенно в области патологии нарушений сердечного ритма. И когда я осматривал перед операцией очередного больного, то сразу обнаружил у него синдром слабости синусового узла, при котором бывают резкие замедления в работе сердца. Клинически это до сих пор не проявлялось, но как поведет себя эта патология в наркозе, сказать трудно. И чтобы не рисковать, я договорился с заведующим кардиохирургией моего предыдущего места работы, Андреем Борисовичем Синюшиным, вполне доверявшим моей квалификации, о предварительной постановке искусственного водителя ритма данному пациенту с последующим возвращением его в нашу клинику для проведения основного лечения, что и было осуществлено. Теперь уже можно было брать больного на операционный стол, зная, что пульс ниже 70 (а это норма) не опустится. Наркоз прошел гладко. Хирурги подшучивали над "идеальным" наркозом, где гемодинамические показатели [1] оставались стабильными (а в данном случае они и не могли быть другими).