Страница 7 из 57
сторону, дай мне вглядываться в даль, в
простор, в глубину! В этой большой, широкой,
глубокой жизни и я найду себе место, - но
жизнь во мне не найдет места; человек может
влиться в жизнь, но всю жизнь ограничить
собой нельзя...
Я
помню, как-то шел с пожилой, горькой русской
женщиной и она все говорила, говорила,
говорила только о том, как жизнь ее обошла,
как люди ее обидели, как все бессмысленно,
как все зло... Остановилась перед кустом
колючек и говорит: "Вот вся жизнь!" - а
за этим кустом весь простор южного берега
Франции: горы, а за горами широкое море, все
облитое солнцем, все сияющее летним светом.
И я помню, как я ей сказал: вот так вы на
жизнь и смотрите - только на этот
колючий куст, и никогда вам не пришло в
голову посмотреть через этот куст или мимо
него на всю даль, в которой вы живете, на всю
эту необозримую красоту.
С
жизнью ее так и было: она видела только
колючий куст. Но кто из нас этого не делает в
той или иной мере? Когда мы молоды, нас
увлекает наша сила, наше участие в жизни,
наша реальная или мнимая способность
строить жизнь; и поэтому мы сосредоточены
на себе, на крепости своей, на возможностях
своих. Потом проходят годы, и мы уже
встретились с тем, что жизнь не гнется, что
жизнь противится нашему усилию, что она
ставит свои требования, что она не сдается;
что не сдаются и люди вокруг нас, потому что
они тоже хотят гнуть жизнь и строить ее по-своему,
да не по-нашему. И мы тогда жестеем; но,
жестея, мы продолжаем быть
сосредоточенными на самих себе: мы должны
устоять, мы должны победить, мы должны
проложить свой путь - и опять не видим ни
жизни, ни людей вокруг себя, проходим мимо
каждого и всех, мимо каждого события. Потом,
может быть, вспомним, а когда оно перед нами
раскрывается, разверзается, мы его даже не
видим; мы только смотрим, что в нем есть
такого, что можно использовать или что в нем
для нас опасно, страшно, вредно. А когда
стареем, тогда начинаем или горько
вспоминать то, что было, и с горечью думать о
том, что могло бы быть, или уходим в себя и
делаемся уже вполне для других бесплодными:
очень, очень мало людей умеют стареть так,
чтобы старость была, в своем роде, победой
жизни, а не постепенным угасанием, которое
завершится последним поражением смерти.
Когда я думал об этой беседе, я
вовсе не думал говорить то, что сейчас
сказал: я думал, что скажу нечто о старости,
о том, как мы можем научиться стареть. И мне
вспомнилось стихотворение Баратынского:
Были бури, непогоды,
Да младые были годы!
В день ненастный, час гнетучий
Грудь подымет вздох могучий;
Вольной песнью разольется,
Скорбь-невзгода распоется!
А как век-то, век-то старый
Обручится с лютой карой,
Груз двойной с груди усталой
Уж не сбросит вздох удалый,
Не положишь ты на голос
С черной мыслью белый волос!
Очень часто именно так мы
воспринимаем наступающую старость, что и
делает ее бесплодной. Человек говорит, что
он "доживает свой век", то есть -
костер горел, а теперь надо ждать, чтобы
потухли последние огоньки. Но разве это -
старость, о которой можно думать как о чем-то
осмысленном? Большинство из нас, сидящих
здесь, уже вступили в период, когда стареешь
или уже достиг старости; а тем, которые еще
не достигли этого возраста, может быть, и не
вредно подумать о том, как можно уже теперь
строить будущее. Есть стихотворение
французского писателя Виктора Гюго о
старости. Он говорит: старик, который
выходит из мимотекущих дней и возвращается
к первоисточнику жизни, выходит из времени
и вступает в вечность; и хоть виден огонь в
глазах юноши, можно видеть свет в глазах
старика...
И вот в этом, мне кажется, задача
всякого постепенного, но победоносного
старения. Большей частью мы потому и не
достигаем ничего, о чем когда-то мечтали,
что, может быть, и не сбылось, но что было так
близко, что могло случиться и быть. Мы
стараемся сохранить огонь, крепость тела,
живость ума, непреклонность воли и забываем,
что все это может от нас уйти, но одного от
нас никто не может отнять: живое сердце.
Может погаснуть тот огонь, которым мы так
легко увлекаемся: уже ум не пламенеет, уже
крепость тела не дает совершить то, что
можно задумать, уже воля не владеет нами с
прежней силой; но есть такой свет, который
время не может погасить: это свет сердца -
любящего, нежного, ласкового, мудрого,
сердца, умудренного жизнью. Но об этом
сердце меньше всего мы и заботимся; мы даем
своему сердцу стать холодным, окаменеть, мы
даем ему стать темным и прогоркнуть. И когда
ничего в человеке не остается из раннего
огня - только сердце могло бы остаться, -
оказывается, что ни для себя, ни для других
человек это сердце не сохранил, не воспитал.
У каждого из нас еще есть сколько-то
времени, чтобы научиться не так жить -
уткнувшись в себя самого (как Феофан
Затворник говорит: словно стружка, которая
свернулась вокруг внутренней пустоты).
Давайте подумаем о том, как это сделать.
Каждый из нас непременно много раз в жизни
испытывал, как бывает тоскливо и скучно с
самим собой; когда человек оставлен один,
когда в течение долгих часов или дней, или
месяцев приходится ему быть одному, не
видеть никого - только быть лицом к лицу с
собой: какая тоска часто его охватывает!
Почему? - Из-за той внутренней пустоты,
вокруг которой свернулась стружка. Стоило
бы только эту стружку расправить,
разомкнуть этот круг - и со всех сторон
жизнь лилась бы богато, осмысленно. Ведь
каждый из нас может себе представить то, о
чем я сейчас говорю: эту тоску пребывания с
самим собой; но вместо того, чтобы сказать
себе: "Я - сам себе враг, я - причина того,
что мне так невыносимо с собой, - откроюсь,
выгляну в окошко, посмотрю вдаль, обращу
внимание на другие существа, на жизнь, не
сводя их к себе, а с настоящим живым
интересом к другому или к другим", -
вместо этого мы стараемся пустоту
заполнить опять-таки собой: перебираем
прошлое и в прошлом почти всегда перебираем
разочарования или горечь; даже светлое мы
умудряемся сделать тусклым и безрадостным,
вспоминая, как это было и что это все прошло.
Неужели у нас не может хватить просто
разума, практического разума приступить к
новой жизни? А для этого надо себе сказать,
что весь интерес, который я в себе имел -
исчерпан; я себя исследовал до конца, нет во
мне больше ничего, что стоило бы моего
наблюдения; а вокруг столько всего, что
стоит моего внимания! Люди есть, события
есть; есть свет Божий, есть книги - глубокие,
содержательные; есть столько всего, что
может оживить душу, но при одном условии:
перенести наше внимание на то, что мы делаем,
на то, что мы видим, на то, что мы слышим, на
того человека, с которым мы имеем дело, а не
на самих себя, - вырваться из этого
заколдованного и убийственного круга.
Вот что я предлагаю вам сейчас: в
течение какого-нибудь получаса посидеть в
церкви молча, не разговаривая друг с другом,
лицом к лицу с самим собой; и поставить себе
вопрос: справедливо ли то, что сейчас было
сказано? Не стою ли я преградой на своем
пути? Не набрасываю ли я свою тень на все то,
что вокруг облито солнцем? Не прожил ли я
всю свою жизнь, весь ее простор и глубину
сводя только к себе, думая о том, что мне
отрадно, что мне страшно, что мне полезно,
что мне нужно? А если так - не могу ли я
найти в своем кругу, в кругу своих интересов
и людей несколько человек или несколько
предметов, на которых я мог бы, в виде
упражнения, с усилием, против всех своих
привычек, сосредоточить взор и внимание так,
чтобы их поставить в центр моей жизни? И
спросить себя: кому я могу сделать добро?
Кому я могу послужить на пользу опытом
своей жизни - и добрым, и злым опытом жизни?
Что я могу сделать при состоянии моего
здоровья, принимая в учет мою старость,
принимая в учет те или другие свойства моей
жизни? Что я могу сказать, что я могу сделать?
Кем я могу быть для людей, которые вокруг
меня есть, которые все, молодые или старые,
нуждаются в своем ближнем, потому что, как
кто-то из отцов Церкви говорил, от ближнего
нашего нам и жизнь, и смерть. Вот, поставьте
перед собой вопрос: для кого я могу быть
таким ближним, который приносит не смерть, а
жизнь; который вносит в чужую жизнь не
безнадежность, не тяжесть, не безрадостное