Страница 57 из 57
воспоминанием вчерашнего, или планами на
будущее, но в данное время очень мало кто
живет. Есть детский рассказ, как мудрецу
задали три вопроса: какой самый важный
момент в жизни? какой самый важный человек
на свете? какой самый важный поступок? Если
в три дня не дашь ответ, тебя высекут на
площади... Как во всех детских сказках, он
ходит туда-сюда, не находя ответа, и, наконец,
набредает на девчонку, которая сторожит
гусей. Та его спрашивает: что у тебя такой
несчастный вид? Он ей рассказал. - А в чем
дело? Очень просто: самый важный момент
жизни - теперешний, потому что прошлого нет,
а будущее не пришло. Самый важный на свете
человек - тот, с которым ты сейчас
находишься, потому что другого нет; а самый
важный поступок на свете - сейчас по
отношению к этому человеку сделать то,
что нужно.
У меня два случая были, из которых
я не то что научился, но которые просто меня
надоумили. Первый был на войне, во время
первых боев. Привели, помнится, одиннадцать
раненых солдат. Это был мой первый контакт с
людьми прямо с поля битвы. У них был еще ужас,
страх на лице. Я на них посмотрел и подумал:
я как можно скорее должен сделать для них -
для каждого - что могу, чтобы следующий не
ждал слишком долго. Я работал, как мог
быстрее, и отправлял их в больничную палату.
Потом пошел туда и обнаружил, что я ни
одного из них не могу узнать, потому что я
смотрел им на грудь, на ноги, на живот, на
плечи - в общем, на раны, а на лица не
смотрел (никто из них не был ранен в лицо). А
они все оставались в том же состоянии шока,
потому что они его не изжили. Когда
следующая группа раненых была приведена, я,
наученный первым опытом, решил, работая
руками, с ними разговаривать, потому что
можно сделать руками очень многое, пока
говоришь и смотришь на человека. Я смотрел
каждому в лицо и ставил ему вопросы; потом,
глядя, конечно, на свои руки и на его раны,
делал то, что надо. Я его спрашивал: как тебя
зовут? Где тебя ранило? Очень ли было
страшно?.. - вопросы незатейливые, но такие,
чтобы он успел за то время, что я занимался
им, вылить свой страх, вылить свой ужас. И
когда потом я их застал в палате, во-первых,
я их узнал в лицо, и, во-вторых, я обнаружил,
что шок прошел, потому что за этот короткий
разговор они успели вылить свои чувства.
Второй поучительный случай был
во время немецкой оккупации. Я тогда был во
французском Сопротивлении, и меня в метро
арестовали. Была в этом событии комичная
сторона, была и очень реальная. Комичная
сторона была в том, что меня сцапали,
потребовали бумаги, посмотрели, что моя
фамилия по западному через два "о"
пишется (Bloom), решили: "Вы английский
парашютист". Я говорю: слушайте, если бы я
был английский парашютист, я бы назывался
самым французским именем!.. - Пожалуй, может
быть; но вы все равно иностранец. - Да. - Что
вы такое? - Я русский. - Врешь! - Нет, не вру...
Мне говорят: нас учили, что у русских глаза
раскосые и скулы выделяются. - Простите, вы
путаете нас с китайцами... Он не согласился,
позвал пятерых других: он говорит, что он
русский. Те хором: врет - у русских глаза
раскосые и скулы выдаются!.. Ну, я успокоился,
раз не могу им доказать. Он отправил других
и меня спрашивает: а что вы о войне думаете?..
А ясно было: я арестован, значит, что бы я о
войне ни думал, конец тот же будет. Я решил
хоть в свое удовольствие ему ответить и
говорю: чудно идет война! - Что вы хотите
сказать? - Мы же вас бьем везде!.. Он опешил,
посмотрел и вдруг говорит: вы что,
действительно боретесь с фашизмом? - Да. -
Знаете, эту дверь еще никто не сторожит,
бегите! И я ушел, не задерживаясь. Должен
сказать, что я перед ним виноват: я его даже
не поблагодарил прилично.
Но интересный момент был в том,
что я обнаружил значение мгновения. Я
обнаружил, что у меня только теперешний
момент. Мое подлинное прошлое ушло, я не
буду в нем признаваться, потому что если я
буду рассказывать о своем прошлом, я выдам
других людей. Значит, я буду какое-то
надуманное прошлое рассказывать. Будущего
никакого нет, потому что будущее существует,
лишь поскольку ты можешь себе представить,
что с тобой будет через мгновение, а тут оно
было неизвестно. Значит, осталось только
мгновение ока, и вот в этом мгновении ока
можно было жить полностью, всем напором
жизни. И это меня научило и дальше жить
мгновением ока. Когда я нахожусь с
человеком, никого нет другого; когда я делаю
какое-нибудь дело, ничего нет другого. Я не
хочу сказать, что все получается, но если
научиться жить вот сейчас, теперь и нигде
больше, то можно иметь память смертную,
потому что она тут есть вместе с памятью
жизни.
Но мы же забываем напоминать себе!
Можно приделать это напоминание
к чему-то. Скажем, Иоасаф Белгородский
всякий раз, как били часы, вставал и читал
молитву. У нас не всегда часы бьют, но что-нибудь
происходит более или менее регулярно. Если
напоминание приделать к чему-то, что
периодически случается в течение дня, оно
потом прививается. Епископ Феофан говорит:
память смертная должна быть у нас, как
болячка на сердце или как зубная боль. Когда
зуб болит, не приходится себе напоминать -
и без того помнишь; а если он не очень болит,
а хочешь вспомнить, можно языком немножко
тронуть - сразу вспомнишь.