Страница 48 из 57
сделал, прими нашу жизнь, включая нашу
будущую смерть, как будто это его жизнь, и
пусть моя жизнь, наша жизнь будет его славой...
Тогда можно вынести страдание смерти и
сказать: да, я продолжаю его жизнь, чтобы
земля ничего не потеряла через его смерть и
чтобы моя жизнь была свидетельством того,
что этот человек жил не напрасно, а сотворил
плод на земле.
Умирание
Митрополит
Сурожский Антоний
ЧЕЛОВЕК ПЕРЕД БОГОМ
О СМЕРТИ
Страх и
бесстрашие. Умирание. Молитва Церкви
над усопшим.
И другое. Когда мы растем, когда
мы переходим из одного возраста в другой, мы
не просто вырастаем; мы вырастаем из одного
возраста и должны оставить позади все
характеристики, которые принадлежали
предыдущему возрасту. Некоторые свойства
детства должны в нас умереть для того, чтобы
мы стали подростками; некоторые свойства
подростка должны умереть в нас для того,
чтобы мы стали молодым человеком или
девушкой. Мы не то что делаемся все больше и
больше - некоторые вещи должны просто уйти,
потому что если они не уйдут, мы делаемся
недорослями. Юноша, сохранивший детские
свойства, еще не юноша; зрелый человек, в
котором еще есть юношеские свойства, не
зрелый человек; и поэтому каждый из нас
опытно знает: что-то в нем вымирает при
каждом переходе. Мы об этом не думаем, мы
даже этим гордимся: я больше не ребенок!
Когда мы так говорим, это значит, что в нас
еще много детского осталось, но при каждом
переходе что-то уходит. И это нас не пугает,
потому что мы видим, что пришло что-то иное,
гораздо более для нас ценное и дорогое. Быть
взрослым для мальчика более лестно, чем
быть мальчуганом, поэтому ему не жалко;
почему же мы не относимся так к тому, что
можем вырасти из состояния временного в
состояние вечности? И вечность понимается
здесь не как некий момент, который когда-то
потом придет, после того как меня в гроб
уложат, а наоборот, как та полнота жизни, о
которой говорит Христос, которая может
принадлежать нам теперь и которая для нас
снимает страх временной смерти, потому что
мы уже укоренены в вечной жизни. Вот как
Артемий, который уже не боялся умереть,
потому что знал, что в нем есть что-то
бессмертное, что-то, чего никто у него не
отнимет, что его тело может вымереть,
рассыпаться, а он жив, как никогда не был жив.
Пока его поддерживало это тело, он жил
наполовину; когда это тело стало прозрачным,
но выросла вечность в нем, он вдруг оказался
бессмертным в собственном своем
переживании. И это очень важно.
Важно и другое: те игры или чтение,
которые ставят мальчика (или девочку) перед
вопросом смерти - не в трагическом,
уродливом смысле, а в героическом смысле, -
через них привыкаешь смотреть на смерть как
на отдачу жизни, как на поступок, который
имеет смысл, а не такой, который тебя всего
лишает. Скажем, когда дети играют в казаки-разбойники,
в какой-то момент в мальчика стреляют: Бах-бах!
- и ему говорят: Ты теперь умер, ложись! Он
"умирает", ложится. Какая-то доля его
души знает, что он убит, а другая знает, что
он жив, и потому он может пережить свою
смерть без страха и привыкнуть к мысли: да, я
могу стать лицом к лицу со смертью, я знаю,
как умирают; я падаю, лежу, а в какой-то
момент крикну: мне надоело быть мертвым,
теперь твоя очередь! Это в своем роде
детская, очень детская картина смерти и
воскресения. Да, мне пора из гроба
выходить, пора воскреснуть, пора оставить
мое тело в гробу, но душой вспорхнуть куда-то.
Я не знаю, как в России, думаю, что
здесь подход более здоровый, - но в Англии,
например, до последних десятилетий о смерти
нельзя было говорить, это было табу,
человеку ничего нельзя было сказать о
смерти. Я помню, как умерла в Кембридже
старушка, обожаемая внуками. Она много лет
лежала в постели, скованная артритом, остро
страдая. Мне позвонили, вызвали, я приехал;
ее сын с женой сидят с похоронным
выражением лица, а детей нет. Я спрашиваю:
куда делись дети? - Мы их услали! Как же
можно позволить им остаться в доме, где
покойница?! - А почему нет? - Ведь они знают,
что такое смерть. Я заинтересовался: я не
знаю, а эти мальчик лет семи и девочка
восьми или около того - знают? Как это
интересно! И говорю: что же они знают о
смерти? Я тоже хочу просветиться! Мамаша мне
объясняет: они на днях нашли в саду
крольчонка, задранного кошками. - И это то,
что они знают о смерти? И вы хотите, чтобы
они через всю жизнь пронесли такую картину,
этот неописуемый ужас разодранного кролика?
И чтобы каждый раз, когда им скажут, что
такой-то человек, кого они уважали, любили,
почитали, умер, возникла эта картина? Каждый
раз, когда они пойдут на похороны, вот
картина, которую они будут видеть
мысленными очами в гробу? Это же ужас! - Ну,
родители со мной поспорили, и кончилось тем,
что они мне сказали: ведь если дети увидят
свою мертвую бабушку, они на всю жизнь будут
психически расстроены; если ты их приведешь,
ты будешь за это отвечать. Я говорю: да,
готов отвечать; только приведите детей
обратно.
Дети пришли; я им говорю: вот
бабушка ваша умерла. Один из них спросил: а
что это значит? - Значит это вот что. Она
годами говорила: Как бы я хотела умереть,
чтобы снова встретиться с дедушкой, кого я
так любила и который так давно со мной
расстался... - Значит, она теперь счастливей,
чем была? - Да. Хотите на нее посмотреть? -
Да, конечно. Пошли. В комнате была та тишина,
какую только смерть дает, то есть не тишина
ужаса, а какого-то глубочайшего покоя. И
первое, что сказала девочка: как тихо! И это - смерть?.. А мальчик посмотрел на бабушку и
сказал: как она прекрасна! Так это значит
быть мертвым?.. Разве это не более здоровое
переживание, чем то, которое у них было бы от
разодранного кролика? Они стояли и
любовались красотой своей бабушки, лицо
которой в течение многих лет выражало муку
от страдания; сейчас на нем была тишина,
покой, радость; и был покой комнаты вокруг.
Это и я в свое время пережил. Мой
отец умер в ночь на Светлый понедельник,
один, внезапно, от сердечного припадка. Меня
вызвали (мне было 23 года, я работал в
больнице). Я вошел один, закрыл за собой
дверь и стал; и такой тишины, какую я пережил
в этой комнате, я не переживал нигде, кроме
как в храме. Помню, я сказал (не знаю, вслух
или внутри себя): и говорят, что существует
смерть! Какая ложь! Существует торжество
жизни... Это не значит, что я не понимал, что
мой отец умер; я был не мальчик, я был
студент-медик 3-го курса, так что все это
было очень ясно для меня; но эта тишина, то,
что я видел и почувствовал, - была жизнь,
жизнь за пределом моих возможностей. Я не
мог в эту жизнь войти; я мог ее созерцать и
приобщаться ей, но я еще не дорос ни тогда,
ни теперь к тому состоянию вечной жизни,
которое я тогда пережил.
И все это меня подводит постоянно
с ранних лет, как я уже говорил, к тому, чтобы
к смерти относиться без страха. Когда мне
было лет шестнадцать, отец мне сказал:
научись жить так, чтобы ждать своей смерти,
как юноша ждет свою невесту, ждать, чтобы
она пришла, прислушиваться к малейшему
шороху, к малейшему знаку о том, что грядет
невеста, идет возлюбленная, та, с которой
можно сродниться на вечность... И у меня это
чувство осталось навсегда (я вам это говорю
не для того, чтобы покрасоваться своими
чувствами, но ради этих слов моего отца и
того, что они для меня значили).
Есть вопрос еще другой: что
делать, когда ты знаешь, что очень близкий
тебе человек умирает? Может, не сегодня, а
через какое-то время, короткое или долгое;
что делать, как самому к этому отнестись и
что делать по отношению к этому человеку?
Опять-таки я буду сейчас говорить
очень лично. Моя мать была когда-то
оперирована от рака одной из слюнных желез.
Операция была средняя, остался страх, что
болезнь когда-нибудь вновь начнется; и
пятнадцать лет я этого ожидал, пятнадцать
лет я боролся с мыслью: вдруг она начнется, и
теперь будет конец. Я молился о матери,
просил Бога о продлении ее жизни; я предавал
ее нерешительно в руку Божию. Вы знаете, так
довериться Богу, чтобы можно было сказать: я
Тебе вручаю этого любимого человека и не
буду больше тревожиться, потому что Ты
лучше знаешь, - это сверх сил большинства
из нас. Большей частью, когда меня
спрашивают, как этому научиться, я говорю: