Страница 15 из 21
главе Евангелия от Иоанна, которая читается
на отпевании, в конце говорится: Якоже
слышу, сужду, и суд Мой праведен есть, ибо Я
не ищу воли Моея, но воли пославшаго Мя Отца
(Ин. 5,30). Именно: как Я слышу, так Я сужу; то,
что Я слышу, Я повторяю, и это - Божественный
суд; и потому Я это делаю, что не ищу Своей
воли, Я не ищу того, чтобы выразить Сво
мнение, Свое желание, Свое волеизъявление; Я
прислушиваюсь, и Мои слова выражают то, что
Бог говорит. Вот здесь - таинственная и
основная связь между глубинами молчания и
произнесенным словом.
Один
анонимный подвижник XI века, который оставил
довольно мало писаний, но интересных,
говорит: Если мы имеем право по
справедливости, согласно Священному
Писанию, называть Христа Словом Божиим, то
мы можем сказать, что Бог - это то бездонное
молчание, из которого Оно рождается в
чистоте... И это очень важно, потому что
связь между словом и молчанием имеет
огромное значение. Один из подвижников
Церкви эпохи отцов пустыни, Авва Памво, был
как-то призван своими братьями сказать
приветственное слово навещающему их
епископу. Он отозвался: Я ему ничего не
скажу... - Почему? - Потому что если он не
может понять моего молчания, ему никогда не
понять моих слов... Мы обманываемся, когда
думаем, что общаемся друг с другом через
слово. Если между нами нет глубины молчания,
слова ничего не передают, - это пустой звук.
Понимание происходит на том уровне, где два
человека встречаются глубинно именно в
молчании, за пределом всякого словесного
выражения. И вот о Христе этот монах говорил,
что Он - Слово, которое до конца выражает
содержание такого молчания. Не слово,
которое рождается из внутренней тревоги (как
часто мы говорим не из глубины, а от какой-то
поверхностной ряби в нашей душе), а то слово,
которое рождается, когда, говоря из
человеческого опыта, человек или сам войдет
внутрь, в глубокую молчаливость, или когда,
бывает, нам дается молчание. Когда вдруг на
нас, как благодать, сходит такая тишина,
такая внутренняя умиротворенность и
молчание, что если два человека охвачены
таким молчанием, они сначала не могут даже
говорить друг с другом, потому что сознают,
что любое слово разобьет это молчание, оно
разлетится вдребезги с ужасным треском, и
ничего не останется. Но если себе дать
молчать дальше и дальше, то можно
вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что
теперь, на этой глубине молчания, можно
говорить, не нарушая его, а придавая ему
словесную форму. И вы наверное замечали, как
тогда говоришь тихо, спокойно, как
выбираешь слова, как ничего не оставляешь
случайности и лучше оставляешь что-нибудь
недосказанным, чем пересказанным; потому
что каждое слово должно быть правдой о том,
что содержит молчание.
Видение Бога В мире. Разные уровни жизни. Человеческий опыт
и Божественная
эсхатология.
Возвращаясь
к цитате: Якоже слышу, сужду, и суд Мой
праведен есть... Христос был именно так
молчалив, что мог слышать, и так слышал, что
мог произносить слова, которые были Божии. В
этом смысле Он - Божие Слово во всех
отношениях, каждое Его слово есть Божие, не
потому только, что Он Бог, а потому, что то,
что Он говорит, идет из недр Отчих.
И
то же самое относится к Его действиям. Есть
разные места в Евангелии, где указывается
мимоходом, что Бог, Который почил от дел
Своих в седьмой день, не оставил мир на
произвол судьбы. Творческое Его действие
кончено, но промыслительное действие, Его
труд над спасением мира продолжается. И
есть ряд мест, где говорится, что Бог и
доселе творит: Он показывает Мне дела, и Я их
творю (Ин. 5,17-20). Опять-таки, то, что по
отношению к слову есть молчание и слышание,
здесь - та углубленность, которая дает
Христу видеть действующего Бога, видеть
невидимое действие, как бы чистую динамику
Божественную в этом мире, и воплощать,
внедрять Божие действие в тот мир, в котором
мы живем. Вот почему Христовы действия,
Христовы слова так совершенны, и вот что они
собой представляют. И наше призвание как
христиан - так обладать умом Христовым, так
быть движимым Духом истины и Духом
сыновства, так уметь слушать и вглядываться,
чтобы наши действия были действиями Самого
Бога, которые Он творит через нас. Один из
пророков, кажется, Амос, говорит: пророк -
это тот, с кем Бог делится Своими мыслями. Мы
призваны так быть пророками: не в том смысле,
в котором мы говорим о пророчестве как бы о
даре предсказания, - не в этом дело. Можно
ничего не предсказывать, но тот, кто за Бога
говорит вслух Божественные слова, есть
пророк в этом смысле.
Это
нас подводит к вопросу не о том, как бы
специализированном, созерцании, которое
описывается в житиях святых, в пустыне, в
затворе, а о той основной созерцательной
настроенности, которая принадлежит всякому
христианину - если только он христианин: или
как намерение, или как что-то уже
начинающееся, или как что-то, чем мы
обладаем. И вот об этом я хочу сказать еще
нечто.
Слово
“созерцание” в строгом, аскетически-мистическом
словаре относится к созерцанию человеком
Самого Бога; “теория” по-гречески - это
именно созерцание Бога. В расширенном
смысле, однако, можно думать о созерцании
как видении и Бога, и Его путей, и
становления Его твари. Скажем, митрополит
Филарет Московский в одной из своих
проповедей на Рождество говорит, что тот, у
кого сердце чистое, глядя на мир, видит
почивающую на нем благодать Божию, видит
как бы сияние благодати; тот мир, который мы
видим тусклым, потухшим, оскверненным,
может быть путем к созерцанию через тварь
присутствия Божия. Это не чистое созерцание
Божественной природы, сущности, но это
видение Бога, потому что сияет в твари -
именно благодать, Он; и поэтому я буду
употреблять слово “созерцание” в таком
расширенном смысле. Созерцание
предполагает определенное расположение
духа, оно предполагает способность слушать
и способность видеть; поэтому оно требует
от нас установки на то, что когда я слушаю, я
хочу слышать, и когда я смотрю, я хочу видеть.
Это кажется очень плоским замечанием. На
самом деле это очень редкое состояние: мы не
смотрим с целью видеть, и мы не слушаем с
целью слышать. Мы видим очертания - и ни на
чем не останавливаемся; мы слушаем слова - и
за словами не улавливаем глубин чувств или
мыслей. Вы, наверное, замечали: бывает так,
что вы устали и вам не хочется ввязнуть в
чью-нибудь жизнь. Встречаете вы кого-нибудь,
спрашиваете: “Ну как сегодня?” И тот
потухшим голосом, с мертвым выражением лица
вам говорит: “Все хорошо”. И вы не
отзываетесь; его слов достаточно, их-то вы и
ждали, он вас освободил от необходимости
взять его тяготу на себя, вы свободны... Если
бы мы были честны, то сказали бы: “Неправда;
у тебя взор потух, голос мертвый, по всему я
вижу, что совсем не ладно. То ли страх в
глазах, то ли еще что-то”. Мы могли бы
открыть в нем целую жизнь, но часто не
делаем этого, потому что увидеть - значит
взять на себя солидарность,
ответственность; так войти в жизнь другого
человека, как заповедует апостол Павел:
Друг друга тяготы носите (Гал. 6,2). То же
самое можно говорить о том, что мы видим и
слышим, во всех отношениях. И поэтому
воспитание в себе способности видеть и
слышать начинается не тем, чтобы открыть
глаза и уши; оно начинается в момент, когда
мы решаем доброй совестью относиться к
ближнему и к Богу - Он тоже нам ближний.
Слушать, смотреть, молчать; всматриваться,
пока мы не увидим, вслушиваться, пока мы не
услышим; не уходить никуда от вставшего
перед нами вопроса: что в этом человеке, что
в этом Боге, что в этом слове, что в этом
действии?
Знаете,
есть люди, которые любят природу, зверей.
Они выходят рано утром, чтобы уловить
первые движения просыпающегося леса или
поля. Если вы хотите что-то уловить, вы
должны встать раньше, чем другие звери,
пойти так, чтобы весь лес не проснулся от
ваших легких шагов, сесть где-нибудь, чтобы
быть как можно более незаметным, и в себе
совместить как бы парадоксальные состояния:
с одной стороны, такой живости духа, такого
внимания, чтобы ничто не могло избежать
вашего взора или слуха, но с другой стороны,
такой гибкости, чуткости, чтобы все
отзывалось в вас. Это парадоксально в том
смысле, что это не пассивность и не
активность. Это не пассивность, потому что,