Божии люди

Следовательно, по одному этому можно было заранее видеть в старце незаурядного подвижника и духовного руководителя известна мне была и небольшая брошюра, в которой была издана переписка его с знаменитым затворником Вышенским, Епископом Феофаном. Там затрагивались, главным образом, вопросы о молитве. Но мне особенно запомнилось одно письмо еп. Феофана о бесах, Отец Герман просил Затворника подарить ему на память какую-либо одежду свою. Епископ Феофан отклонил просьбу. И между прочим, мотивировал это тем, что с одеждой его в келию о. Германа налетит много бесов и искушений.Вспоминается и ответ о духовничестве. Батюшке, до настоятельства, было дано послушание исповедовать монахов и богомольцев. Оно казалось ему трудным и опасным для него самого, почему он просил настоятеля снять с него этот крест, но ему отказывали. Тогда он обратился с вопросом к Вышенскому Затворнику. И между прочим сообщал, что иные приходят к нему исповедоваться с одними и теми же грехами многократно; как быть с такими,Епископ Феофан - настолько помню, - ответил ему, чтобы никогда не отказывал и таким в исповеди, и сам не расстраивался их немощами, а также советовал ему разрешать грехи с милосердием, сколько бы раз такие ни приходили.

Одно лишь строго заповедовал старцу Затворник - никому не давать и намеков о том, в каких именно грехах каются приходящие."Для этого положите около места исповеди нож, да поострее, и, посматривая на него, думайте лучше отрезать себе язык, чем объявить чью-либо тайну духовную".Вот к какому человеку шел я теперь. Увидевши его, я сразу сделался серьезным и строгим, каким показался мне и о. Герман. Высокого роста, с седою малорасчесанною бородою, с дряблеющим старческим лицом, с опущенными на глаза веками, с холодно спокойно-строгим голосом, как у судьи, без малейшей улыбки - он произвел на меня строгое впечатление. Мы познакомились. Среди вопросов он задал мне и такой: "Что вы будете преподавать в академии?" Я начал с более невинного предмета: "Гомилетику" (учение о проповедничестве).- А еще что, - точно следователь на допросе спрашивал он.Я уже затруднился ответить сразу.- Пастырское богословие, - говорю. А самому стыдно стало, что я взял на себя такой предмет, как учить студентов быть хорошими пастырями.- А еще, - точно он провидел и третий предмет.Я уже совсем замялся.- Аскетику, - тихо проговорил я, опустивши глаза...- Аскетику... Науку о духовной жизни... Легко сказать! Я, духовный младенец, приехавший сюда за разрешением собственной запутанности, учу других, как правильно жить....

Стыдно было.После этого мой духовный отец в Петрограде, когда я рассказывал все это в деталях, сказал мне: "Вы уж лучше умолчали бы об этом предмете".Потом я открыл о. Герману свою душу со всеми ее недостатками и задал тревожащий меня вопрос. Мое откровение он выслушал с тем же холодно-спокойным вниманием, как и все прочее. На вопрос дал нужный ответ, удовлетворивший меня. В конце беседы я сказал ему::- Батюшка! Мы, грешные люди, и так вообще не заслуживаем сочувствия, но когда вот так расскажем о своих грехах, вы, вероятно, и совсем перестанете любить нас?-Нет! - все тем же спокойным и ровным, бесстрастным голосом ответил о. Герман. - Мы - духовники, больше начинаем любить тех, кто обнажает перед нами свои духовные язвы.Потом я попросил его назначить мне какое-нибудь послушание в монастыре о чем речь далее.Кстати, с самого входа в его комнату я заметил высокий мольберт и на нем большую незаконченную икону Божией Матери; оказывается, батюшка был еще и хорошим иконописцем.Уходя от него, я уносил впечатление, что он - строгий. Это, впрочем, не удивляло меня и не разочаровывало: из святоотеческой литературы я давно знал, что и святые люди бывают индивидуальны, одни - ласковы, другие - суровы, одни - гостеприимны, другие - чуждаются встреч, одни молчаливы, другие - приветливые собеседники. А перед очами Божиими все они могут быть угодниками. Впрочем, об о.

Германе от других лиц мне не раз приходилось потом слышать, что с ними он был весьма ласков... Может быть, лично для меня он принимал такой строгий тон, как спасительный мне?... Нет, думается, он по природе был действительно серьезным и строгим вообще.

Грибное послушание

Как только что было упомянуто, перед уходом я обратился к нему с просьбой:- Батюшка! Не дадите ли вы мне какое-нибудь послушание, чтобы я до отъезда поработал в монастыре?Мне тогда припомнилось, что один из товарищей по академии вот так же попросил в Валаамском монастыре послушания, и его отправили на скотный двор доить коров. Вот, думалось теперь: и мне дадут сейчас какую-нибудь грязную и тяжелую работу, и я... смирюсь, приму и исполню ее. Но старец оказался проницательнее меня:- Какое же лаит послушание? Уж лучше отдыхайте. Ну, вот разве грибов пособираете на монастырь?- Хорошо, - ответил я, недовольный, однако, что не удостоился "грязного" послушания.Но прошел день, другой, а я и не думал о грибах. Потом как-то раза два-три сходил в лес, набрал немного и отдал их на кухню. Думаю, что о. Герман и забыл о таком пустяке. Но перед отъездом при прощании он неожиданно задает мне вопрос:- А послушание-то грибное исполняли?- Плохо, - ответил я в смущении.Батюшка ничего не сказал, но тут я и сам почувствовал, что и тут я не оказался твердым.Однажды, собирая грибы, я опоздал на обед пришел в трапезную, когда все столы были вычищены. Трапезный послушник, брат Иван, - он же нес и послушание церковника в храме, - молча, с скромной улыбкой, поставил мне пищу. Это был молодой человек, с красивым родовитым лицом...

Во время моего обеда монастырские певчие делали в трапезной спевку к празднику. И мне так все казалось прекрасным: и пели хорошо, и грибов я набрал, и брат Иван такой хороший. И я как-то сказал о. Герману:- Какой хороший брат Иван!- Это у вас - душевное, а не духовное чувство к нему, - точно холодной водою облил меня старец.Я замолчал и думал: как духовные люди осторожно разбираются во всем, даже - и в "хорошем". Они правы: в нас много бывает разной смеси; особенно же - в начале опыта. Я снова получил печальный урок. Но самое печальное было еще впереди, к концу.Этот новый урок был связан с прибытием сюда в монастырь Елизаветы Федоровны и ее сестер монахинь Марфо-Мариинской обители в Москве. Ввиду наезда их нужно было освободить для них несколько номеров монастырской гостиницы. И некоторым из богомольцев предложено было внутрь монастыря. Среди них и я получил какую-то маленькую запущенную келейку, в которой давно никто не жил. Но скоро началась всенощная; и я, по обычаю, стал на клирос с певчими.Службы в монастыре совершались необыкновенно медленно, мне еще нигде не приходилось наблюдать такой растянутости: и ектений, и пения. Вероятно, настоятелю почему-то нужно было это - не хочу судить его. Но мне такая тягучесть была просто нудна, мучительна.

И я стал ускорять темп пения: за мной потянулись и певчие.Мелькало у меня еще и желание подкрасить этим богослужение еще "ради княгини".Но через несколько минут из алтаря, где стоял на этот раз и настоятель, вышел тот самый брат Иван, о котором упоминалось раньше, и, подойдя к регенту хора, сказал:- Батюшка, - т.е. о. Герман, - благословил петь реже...Я понял, что вина тут моя, и немного сократился. Но оказалось - не вполне. Через некоторое время брат Иван во второй раз передал то же распоряжение о. игумена. Стали петь еще пореже. Но батюшка и этим не удовлетворился: "Пойте как всегда!" - передал он регенту строго через брата Ивана. И хор возвратился к обычной тягучести. Служба шла от 6 часов до 11 ночи. Все разошлись после по своим местам.Я пришел в свою запущенную келейку. Лег спать. Но это оказалось совершенно невозможным: мириады оголодавших блох ожесточенно бросились на меня. Никакие усилия заснуть не помогали. Так я промучился часов до пяти утра, когда уже начинало рассветать. Наконец, утомленный, я задремал. Но не прошло, вероятно, и часу, как в дверь моей временной келии раздался стук с обыкновенной монашеской молитвой: "Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас"! Я немедленно проснулся и ответил: "Аминь".Наскоро накинув подрясник, отворил дверь; и какой-то послушник спокойно сказал: "Батюшка, - т.е.