Богомолье

Справа — обрыв, в решетке, крестики древней церковки, куполки, зубчики стен кремлевских, Москва и даль.Горкин велит остановиться.Крестимся на Москву внизу. Там, за рекой, Замоскворечье, откуда мы. Утреннее оно, в туманце. Свечи над ним мерцают — белые колоколенки с крестами. Слышится редкий благовест. А вот — соборы.Грузно стоят они древними белыми стенами, с узенькими оконцами, в куполах. Пухлые купола клубятся. За ними — синь. Будто не купола: стоят золотые облака — клубятся. Тлеют кресты на них темным и дымным золотом. У соборов не двери — дверки. Люди под ними — мошки. В кучках сидят они, там и там, по плитам Соборной площади. Что ты, моя тележка... и что я сам! Остро звенят стрижи, носятся в куполах, мелькая. — Богомольцы-то, — указывает Горкин, — тут и спят, под соборами, со всей России. Чаек попивают, переобуваются... хорошо. Успенский, Благовещенский, Архангельский... Ах и хорошие же соборы наши... душевные!..Постукивает тележка, как в пустоте, — отстукивает в стенах горошком. — Во, Иван-то Великой... какой!..Такой великий... больно закинуть голову. Он молчит.Мимо старинных пушек, мимо пестрой заградочки с солдатом, который обнял ружье и смотрит, катится звонкая тележка, книзу, под башенку. — А это Никольские ворота, — указывает Горкин. — Крестись, Никола — дорожным помочь. Ворочь, Антипушка, к Царице Небесной... нипочем мимо не проходят.Иверская открыта, мерцают свечи.

На скользкой железной паперти, ясной от скольких ног, — тихие богомольцы, в кучках, с котомками, с громкими жестяными чайниками и мешками, с палочками и клюшками, с ломтями хлеба. Молятся, и жуют, и дремлют. На синем, со звездами золотыми, куполке — железный, с мечом, Архангел держит высокий крест.В часовне еще просторно и холодок, пахнет горячим воском. Мы ставим свечки, падаем на колени перед Владычицей, целуем ризу. Темный знакомый лик скорбно над нами смотрит — всю душу видит. Горкин так и сказал: "Молись, а она уж всю душу видит". Он подводит меня к подсвечнику, широко разевает рот и что-то глотает с ложечки. Я вижу серебряный горшочек, в нем на цепочке ложечка. Не сладкая ли кутья, какую дают в Хотькове? Горкин рассказывал. Он поднимает меня под мышки, велит ширьше разинуть рот. Я хочу выплюнуть — и страшусь. — Глотай, глотай, дурачок... святое маслице... — шепчет он.Я глотаю. И все принимают маслице. Домна Панферовна принимает три ложечки, будто пьет чай с вареньем, обсасывает ложечку, облизывает губы и чмокает. И Анюта как бабушка. — Еще бы принял, а? — говорит мне Домна Панферовна и берется за ложечку, — животик лучше не заболит, а? Моленое, чистое, афонское, а?..Больше я не хочу. И Горкин остерегает: — Много-то на дорогу не годится, Домна Панферовна... кабы чего не вышло.Мы проходим Никольскую, в холодке. Лавки еще не отпирались, — сизые ставни да решетки.

Из глухих, темноватых переулков тянет на нас прохладой, пахнет изюмом и мятным пряником: там лабазы со всякой всячиной. В голубой башенке — Великомученик Пантелеймон. Заходим и принимаем маслице. Тянемся долго-долго — и все Москва. Анюта просится на возок, кривит ножки, но Домна Панферовна никак: "Взялась — и иди пешком!" Входим под Сухареву башню, где колдун Брюс сидит, замуравлен на веки вечные. Идем Мещанской — все-то сады, сады. Движутся богомольцы, тянутся и навстречу нам. Есть московские, как и мы; а больше дальние, с деревень: бурые, армяки-сермяга, онучи, лапти, юбки из крашинины, в клетку, платки, поневы, — шорох и шлепы ног. Тумбочки — деревянные, травка у мостовой; лавчонки — с сушеной воблой, с чайниками, с лаптями, с кваском и зеленым луком, с копчеными селедками на двери, с жирною "астраханкой" в кадках. Федя полощется в рассоле, тянет важную, за пятак, и нюхает — не духовного звания? Горкин крякает: хороша! Говеет, ему нельзя. Вот и желтые домики заставы, за ними — даль. — Гляди, какие... рязанские! — показывает на богомолок Горкин. — А ушками-то позадь — смоленские. А то тамбовки, ноги кувалдами... Сдалече, мать? — Дальние, отец... рязанские мы, стяпные... — поет старушка. — Московский сам-то? Внучек табе-то паренек? Картузик какой хороший...

почем такой?С ней идет красивая молодка, совсем как девочка, в узорочной сорочке, в красной повязке рожками, смотрит в землю. Бусы на ней янтарные, она их тянет. — Твоя красавица-то? — спрашивает Горкин про девочку, но та не смотрит. — Внучка мне... больная у нас она... — жалостно говорит старушка и оправляет бусинки на красавице. — Молчит и молчит, с год уж... первенького как заспала, мальчик был. Вот и идем к угоднику. Повозочка-то у табе нарядная, больно хороша, увозлива... почем такая?Тележка состукивает на боковину, катится хорошо, пылит. Домики погрязней, пониже, дальше от мостовой. Стучат черные кузницы, пахнет угарным углем. — Прощай, Москва! — крестится на заставе Горкин. — Вот мы и за Крестовской, самое богомолье начинается. Ворочь, Антипушка, под рябины, к Брехунову... закусим, чайку попьем. И садик у него приятный. Наш, ростовский... приговорки у него всякие в трактире, расписано хорошо...Съезжаем под рябины. Я читаю на синей вывеске: "Трактир "Отрада" с Мытищинской водой Брехунова и Сад". — Ему с ключей возят. Такая вода... упьешься! И человек раздушевный. — А селедку-то я есть не стану, Михаил Панкратыч, — говорит Федя, — поговеть тоже хочу. Куда ее?.. — Хорошее дело, поговей. Пятак зря загубил... да ты богатый. Проходящему кому подай... куда! — А верно!..

— говорит Федя радостно и сует старику с котомкой, плетущемуся в Москву.Старичок крестится на Федю, на селедку и на всех нас. — Во-от... спаси тя Христос, сынок... а-а-а... спаси тя... — тянет он едва слышно, такой он слабый, — а-а-а... селедка... спаси Христос... сынок... — Как Господь-то устраивает! — кричит Горкин. — Будет теперь селедку твою помнить, до самой до смерти.Федя краснеет даже, а старик все щупает селедку. Его обступают богомолки. — С часок, пожалуй, пропьём. Кривую-то лучше отпрячь, Антипушка... во двор введем. Маленько постойте тут, скажу хозяину.Богомольцы все движутся. Пахнет дорогой, пылью. Видны леса. Солнце уже печет, небо голубовато-дымно. Там, далеко за ним, — радостное, чего не знаю, — преподобный. Церкви всегда открыты, и все поют. Господи, как чудесно!.. — Вводи, Антипушка! — кричит Горкин, уж со двора.За ним — хозяин, в белой рубахе, с малиновым пояском под пузом, толстый, веселый, рыжий. Хвалит нашу тележку, меня, Кривую, снимает меня с тележки, несет через жижицу в канавке и жарко хрипит мне в ухо: — Вот уважили Брехунова, заглянули! А я вам стишок спою, все мои гости знают...Брехунов зовет в "Отраду"Всех — хошь стар, хошь молодой.Получайте все в наградуЧай с мытищинской водой!

Богомольный садик

Мы — на святой дороге, и теперь мы другие, богомольцы. И все кажется мне особенным. Небо — как на святых картинках, чудесного голубого цвета, такое радостное. Мягкая, пыльная дорога, с травкой по сторонам, не простая дорога, а святая: называется — Троицкая. И люди ласковые такие, все поминают Господа: "Довел бы Господь к угоднику", "Пошли вам, Господи!" — будто мы все родные. И даже трактир называется — "Отрада".Распрягаем Кривую и ставим в тень. Огромный кудрявый Брехунов велит дворнику подбросить ей свежего сенца — только что подкосили на усадьбе, — ведет нас куда-то по навозу и говорит так благочестиво: — В богомольный садик пожалуйте... Москву повыполоскать перед святой дорожкой, как говорится.Пахнет совсем по-деревенски — сеном, навозом, дегтем. Хрюкают в сараюшке свиньи, гогочут гуси, словно встречают нас. Брехунов отшвыривает ногой гусака, чтобы не заклевал меня, и ласково объясняет мне, что это гуси, самая глупая птица, а это вот петушок, а там бочки от сахара, а сахарок с чайком пьют, и удивляется: "Ишь ты какой, даже и гусей знает!" Показывает высокий сарай с полатями и смеется, что у него тут "лоскутная гостиница", для странного народа. — Поутру выгоняю, а к ночи битком... за тройчатку, с кипятком! Из вашего леску! Так папашеньке и скажите: был, мол, у Прокопа Брехунова, чай пил и гусей видал. А за лесок, мол, Брехунов к Покрову никак не может...

а к Пасхе, может, Господь поможет.Все смеются. Анюта испуганно шепчет мне: "Бабушка говорит, все трактирщики сущие разбойники... зарежут, кто ночует!" Но Брехунов на разбойника не похож. Он берет меня за голову, спрашивает: "А Москву видал?" — и вскидывает выше головы. Я знаю эту шутку, мне нравится, пальцы только у него жесткие. Он повертывает меня и говорит: "Мне бы такого паренька-то!" У него все девчонки, пять штук девчонок, на пучки можно продавать. Домна Панферовна не велит отчаиваться, может что-то поговорить супруге. Брехунов говорит — навряд, у старца Варнавы были, и он не обнадежил: "Зачем, говорит, тебе наследничка?" — Говорю — Господь дает, расширяюсь... а кому всю машину передам? А он, как в шутку: "Этого добра и без твоего много!" — трактирных, значит, делов. — Не по душе ему, значит, — говорит Горкин, — а то бы помолился. — А чайку-то попить народу надо? Говорю: "Басловите, батюшка, трактирчик на Разгуляе открываю". А он опять все сомнительно: "Разгуляться хочешь?" Открыл. А подручный меня на три тыщи и разгулял! В пустяке вот — и то провидел.Горкин говорит, что для святого нет пустяков, они до всего снисходят.Пьем чай в богомольном садике. Садик без травки, вытоптано, наставлены беседки из бузины, как кущи, и богомольцы пьют в них чаек. Все народ городской, небедный.