Богомолье

Стал утешать: "А, бойкоглазая какая, а плачешь! На, дочка, крестик, окрести его!" А они и понять не поймут, кого — его?! А он им опять то ж: "Окрести новенького-то, и приходите ко мне через годок, все вместе". Тут-то они и поняли... радостные пошли.И мы рады: ведь это молодка с бусинками, Параша, земляничку ей Федя набирал!А батюшка не выходит и не выходит. Ждали мы, ждали — выходит монашек и говорит: — Батюшка Варнава по делу отъезжает, монастырь далекий устрояет... нонче не выйдет больше, не трудитесь, не ждите уж.Стали мы горевать. Горкин поахал-поахал... — Что ж делать, — говорит, — не привел Господь благословиться тебе, косатик... — мне-то сказал.И стало мне грустно-грустно. И радостно немножко — страшного-то не будет. Идем к воротам и слышим — зовет нас кто-то: — Московские, постойте!Горкин и говорит: "А ведь это батюшка нас кличет!" Бежим к нему, а он и говорит Горкину: — А, голубь сизокрылый... благословляю вас, московские.Ну прямо на наше слово: благословиться, мол, не привел Господь. Так мы все удивились! Ласковый такой, и совсем мне его не страшно. Горкин тянет меня за руку на ступеньку и говорит: — Вот, батюшка родной, младенчик-то... привести-то его сказали.Батюшка Варнава и говорит, ласково: — Молитвы поешь... пой, пой.И кажется мне, что из глаз его светит свет.

Вижу его серенькую бородку, острую шапочку — скуфейку, светлое, доброе лицо, подрясник, закапанный густо воском. Мне хорошо от ласки, глаза мои наливаются слезами, и я, не помня себя, трогаю пальцем воск, царапаю ноготком подрясник. Он кладет мне на голову руку и говорит: — А это... ишь любопытный какой... пчелки со мной молились, слезки их это светлые... — И показывает на восковники. — Звать-то тебя как, милый?Я не могу сказать, все колупаю капельки. Горкин уж говорит, как звать. Батюшка крестит меня, голову мою, три раза и говорит звонким голосом:Во имя Отца... и Сына... и Святаго Духа!Горкин шепчет мне на ухо: — Ручку-то, ручку-то поцелуй у батюшки.Я целую бледную батюшкину ручку, и слезы сжимают горло. Вижу — бледная рука шарит в кармане ряски, и слышу торопливый голос: — А моему... — ласково называет мое имя, — крестик, крестик...Смотрит и ласково, и как-то грустно в мое лицо и опять торопливо повторяет: — А моему... крестик, крестик...И дает мне маленький кипарисовый крестик — благословение. Сквозь невольные слезы — что вызвало их? — вижу я светлое, ласковое лицо, целую крестик, который он прикладывает к моим губам, целую бледную руку, прижимаюсь губами к ней.Горкин ведет меня, вытирает мне слезы пальцем и говорит радостно и тревожно будто: — Да что ты, благословил тебя... да хорошо-то как, Господи... а ты плачешь, косатик!

на батюшку-то погляди, порадуйся.Я гляжу через наплывающие слезы, сквозь стеклянные струйки в воздухе, которые растекаются на пленки, лопаются, сквозят, сверкают. Там, где крылечко, ярко сияет солнце, и в нем, как в слепящем свете, — благословляет батюшка Варнава. Я вижу Федю. Батюшка тихо-тихо отстраняет его ладошкой, отмахивается от него как будто, а Федя не уходит, мнется. Слышится звонкий голос: — И помни, помни! Ишь ты какой... а кто ж, сынок, баранками-то кормить нас будет?..Федя кланяется и что-то шепчет, только не слышно нам. — Бог простит, Бог благословит... и Господь с тобой, в миру хорошие-то нужней!..И кончилось.Мы собираемся уходить. Домна Панферовна скучная: ничего не сказал ей батюшка, Анюту только погладил по головке. А Антипушке сказал только: — А, простачок... порадоваться пришел!Антипушка рад и тоже, как и я, плачет. И все мы рады. И Горкин — опять его батюшка назвал: "голубь мой сизокрылый". А Домну Панферовну не назвал никак, только благословил.

Часть 2

Собираемся уходить — и слышим: — А, соловьи-певуны, гостинчика принесли!И видим поодаль — наших, от Казанской, певчих, васильевских: толстого Ломшакова, Батырина-октаву и Костикова-тенора. Горкин им говорит: — Что же вы, вас это батюшка, вы у нас певуны-то соловьи!А батюшка их манит. Они жмутся, потрагивают себя у горла, по привычке, и не подходят. А он и говорит им: — Угостили вчера меня гостинчиком... вечерком-то! У пруда-то, из скиту я шел?.. Господа благословляли-пели. А теперь и деток моих гостинчиком накормите... ишь их у меня сколько!И рукой на народ так, на крылечке даже повернулся, — полон-то двор народу. Тут Ломшаков и говорит, рычит словно: — Го...споди!.. Не знали, батюшка... пели мы вчера у пруда... так это вы шли по бережку и приостановились под березкой!..А батюшка и говорит, ласково так — с улыбкой: — Хорошо славили. Прославьте и деткам моим на радость.И вот они подходят, робко, прокашливаются, крестятся на небо и начинают. Так они никогда не пели — Горкин потом рассказывал: "Ангели так поют на небеси!"Они поют молитву-благословение, хорошо мне знакомую молитву, которая зачинает всенощную:Благослови, душе моя, Господа,Господи Боже мой, возвеличился еси зело,Вся премудростию сотворил еси...Подходят благословиться. Батюшка благословляет их, каждого. Они отходят и утираются красными платками.

Батюшка благословляет с крылечка всех, широким благословением, и уходит в домик. Ломшаков сидит на траве, обмахивается платком и говорит-хрипит: — Не достоин я, пьяница я... и такая радость!..Мне его почему-то жалко. И Горкин его жалеет: — Не расстраивайся, косатик... одному Господу известно, кто достоин. Ах, Сеня, Сеня... да как же вы пели, братики!..Ломшаков дышит тяжело, со свистом, все потирает грудь. Говорит, будто его кто душит: — Отпето... больше так не споем.Лицо у него желтое, запухшее. Говорят, долго ему не протянуть.Сегодня последний день, после обеда тронемся.Ранним утром идем прикладываться к мощам — прощаться. Свежо по заре, солнце только что подымается, хрипло кричат грачи. От невидного еще солнца лавра весело золотится и нежно розовеет, кажется новенькой, в новеньких золотых крестах. Розовато блестят на ней мокрые от росы кровли. В святых воротах совсем еще пустынно, гулко; гремя ключами, румяный монах отпирает святую лавочку. От росистого цветника тянет душистой свежестью — петуньями, резедой, землей. Небо над лаврой — святое, голубое. Носятся в нем стрижи, взвизгивают от радости. И нам всем радостно, денек-то послал Господь! Только немного скучно: сегодня домой идти.После ранней обедни прикладываемся к мощам, просим благословения преподобного, ставим свечу дорожную. Пригробный иеромонах все так же стоит у возглавия, словно и никогда не сходит.

Идет и идет народ, поют непрестанные молебны, теплятся негасимые лампады.Грустно выходим из собора, слышим в последний раз:преподобный отче Се-ргие,Моли Бога о на-ас!..А теперь с Саней проститься надо, к отцу кваснику зайти. Саня сливает квас, носит ушатами куда-то. Ему грустно, что мы уходим, смотрит на нас так жалобно, говорит: — Ка-ка... ка-васку-то, на до-дорожку!..И мы смеемся, и Саня улыбается: как ни увидит нас — все кваском хочет угостить. Горкин и говорит: — Ах ты, косатик ласковый... все кваском угощаешь, совсем заквасились мы. — Да не-нечем бо-больше...у-у-у-у... го-го-стить-то... — отвечает смиренно Саня.Федя нам шепчет, что Саня такой обет положил: на одном хлебце да на кваску живет, и весь Петров пост так будет. Горкин говорит — надо уж сделать уважение, попить кваску на дорожку. Мы садимся на лавку в квасной палате. Пахнет прохладно мяткой и молодым, сладковатым квасом. Выпиваем по ковшичку натощак. Отец квасник говорит, что это для здоровья пользительно — молодой квасок натощак — и спрашивает нас, благословились ли хлебцем на дорожку. Мы ему говорим, что как раз сейчас и пойдем благословиться хлебцем. — Вот и хорошо, — говорит квасник, — благословитесь хлебцем, для здоровья, так всегда полагается.Сане с нами нельзя: квас сливать, четыре огромных кади. Он нас провожает до порожка, показывает на хлебную.

Мы уже дорогу знаем, да можно найти по духу, и всегда там народ толпится — благословиться хлебцем.Отец хлебник, уже знакомый нам, проводит нас в низкую длинную палату. От хлебного духа будто кружится голова, и хочется тепленького хлебца. По стенам, на полках, тянутся бурые ковриги — не сосчитать. В двери видно еще палату, с великими квашнями-кадями, с вздувшейся доверху опарой. На длинном выскобленном столе лежат рядами горячие ковриги-плашки с темною сверху коркой — простывают. Воздух густой, тягучий, хлебно-квасной и теплый. Горкин потягивает носом и говорит: — Господи, хлебушко-то святой-насучный... с духу одного сыт будешь!И мне так кажется: дух-то какой-то... сытный.Отец хлебник, высокий старик, весь в белом, с вымазанными в муке руками, ласково говорит: — Как же, как же... благословитесь хлебцем. Преподобный всех провождает хлебцем, отказа никому нет.Здоровые молодцы-послушники режут ковригу за ковригой, отхватывают ломтями, ровно. Горкин радуется работке: — Отхватывают-то как чисто, один в один!Ломти укладывают в корзину, уносят к двери и раздают чинно богомольцам. И здесь я вижу знакомую картинку: преподобный Сергий подает толстому медведю хлебец. Отец хлебник починает для нас ковригу и говорит: — Примите благословение обители преподобного на дорожку, для укрепления.И раздает по ломтю. Мы кланяемся низко — Горкин велит мне кланяться пониже — и принимаем, сложив ладошки.