Богомолье

И покорнейше вас благодарим, не смеем отказаться, только хозяину надо доложить, на гостинице он. — Ка-ак, и сам хозяин здесь?! — спрашивает старик. — На денек верхом прискакал... будто так вот и надо было! — Так я, — говорит, — хотел бы очень с ними познакомиться. Передайте им — прошу, мол, их ко мне завтра после обедни чайку попить и пирожка откушать. Просит, мол, Аксенов. Мы и поговорим. А у меня в саду беседка большая, вам там покойно будет, будете мои гости. Господи-Господи... и надо же так случиться!..И все на тележку смотрит. И мы смотрим. Стоит и все оглаживает грядки и головой качает.Прямо — как чудо совершилось.

Часть 1

Так все и говорят — чудо живое совершилось. Как же не чудо-то! Всё бродили — игрушечника Аксенова искали, и все-то нас пугали, что не пускает Аксенов богомольцев, и уж погнали нас от Аксенова, а тут-то и обернулось, признал Аксенов тележку, будто она его работы, и что привел ее преподобный домой, к хозяину, — а она у нас век стояла! — и теперь мы аксеновские гости, в райском саду, в беседке. И как-то неловко даже, словно мы сами напросились. Домна Панферовна корит Федю: — Босой... со стыда за тебя сгоришь!А Федя сидит под кустиком, ноги прячет. Антипушка за Кривую тревожится: — Самовласть какая... забрал вон лошадку нашу! "Молитесь, — говорит, — отдыхайте, а мой кучер за ней уходит". А она чужому нипочем не дастся, не станет ни пить, ни есть. Надо ему сказать это, Аксенову-то.Горкин его успокаивает: ничего, обойдется, скажем. И тележку опорожнить велел, будто уж и его она... чисто мы в плен попали!А Домна Панферовна пуще еще накаливает: залетели вороны не в свои хоромы, попали под начал, из чужих теперь рук смотри... порядки строгие, ворота на запоре, сказывайся, как отлучиться занадобится... а случись за нуждой сходить — собачищи страшенные, дворника зови проводить, страмота какая... чистая кабала!Горкин ее утихомиривает: — Хоть не скандаль-то, скандальщица... барышня хозяйская еще услышит, под березкой вон!.. Ну, маленько стеснительно, понятно...

в чужом-то месте свои порядки, а надо покоряться: сам преподобный привел, худого не должно быть... в сад-то какой попали, в райский!..Сад... — и конца не видно. Лужки, березки, цветы, дорожки красным песком усыпаны, зеленые везде скамейки, на грядках виктория краснеет, смородина, крыжовник... — так и горит на солнце, — шиповнику сколько хочешь, да все махровый... и вишни, и яблони, и сливы, и еще будто дули... — ну, чего только душа желает. А на лужку, под березой, сидит красивая барышня, вся расшитая по рисункам и в бусах с лентами, — все-то на нас поглядывает. Беседка — совсем и не беседка, а будто дачка. Стекла все разноцветные, наличники и подзоры самой затейливой работы, из березы, под светлый лак, звездочками и шашечками, коньками и петушками, хитрыми завитушками, солнышками и рябью... — резное, тонкое. Горкин так и сказал: — Не беседка, а песенка!Стоим — любуемся. А тут Аксенов из-за кустов, словно на наши мысли: — Не стесняйтесь, милые, располагайтесь. Самоварчик — когда хотите, харчики с моего стола... а ходить — ходите через калитку, садом, в заборе там, в бузине, прямо на улицу, отпереть скажу... мальчишка тут при вас будет. Лавки широкие, сенца постелят... будете как у себя дома.Позвал барышню из-под березы, показывает на нас, ласково так: — Ты уж, Манюша, понаблюдай... довольны чтобы были, люди они хорошие.

А это, — нам говорит, — внучка моя, хозяйка у меня, надо принять во внимание... она вас ублаготворит. Живите, сколько поживется, с Господом. Сам преподобный их к нам привел, Манюша... я тебе расскажу потом.А тут Домна Панферовна, про Федю: — Не подумайте чего, батюшка, — босой-то он... он хороших родителей, а это он для спасения души так, расслабленному одному лаковые сапоги отдал. А у них в Москве большое бараночное дело и дом богатый...Ни с того ни с сего. Федя под куст забился, а Аксенов поулыбался только. — Я, — говорит, — матушка, и не думаю ничего.Погладил нас с Анютой по головке и велел барышне по викторийке нам сорвать. — А помыться вам — колодец вон за беседкой. Поосвежитесь после пути-то, закусите... мальчишку сейчас пришлю.И пошел. И стало нам всем тут радостно. Домна Панферовна стала тут барышне говорить, какие мы такие и какие у нас дома в Москве. А та нарвала пригоршню красной смородины, потчует: — Пожалуйста, не стесняйтесь, кушайте... и сами сколько хотите рвите.А тут мальчишка, шустрый такой, кричит: — А вот и Савка, прислуживать вам... хозяин заправиться велел! А на ужин будет вам лапша с грибами.Принес кувшин сухарного квасу со льду, чашку соленых огурцов в капусте и ковригу хлеба, только из печи вынули. А барышня велела, чтобы моченых яблоков нам еще, для прохлаждения.

Прямо — как в рай попали!Учтивая такая, все краснеет и книжкой машет, зубками ее теребит и все-то говорит: — Будьте, пожалуйста, как дома... не стесняйтесь.Повела нас в беседку и давай нам штучки показывать на полках — овечек, коровок, бабу с коромыслом, пастуха, зайчиков, странников-богомольцев... — все из дерева резано. Рассказывает нам, что это дедушка и прадедушка ее резали, и это у них — как память, гостям показывают, из старых лет. А в доме еще лучше... там лошадка с тележкой у них под стеклом стоит и еще мужик сено косит, и у них даже от царя грамота висит в золотой рамке, что очень понравились игрушки, когда-то прадедушка царю поднес. Горкин хвалит, какая работа чистая, — он и сам вырезывать умеет, — а барышня очень рада, все с полок поснимала — и медведиков, и волков, и кузнеца с мужиком, и лисичку, и... — да как спохватится!.. — Ах, да что это я... устали вы, и вам ко всенощной скоро надо!..И пошла под березку — книжку свою читать. А мы — за квас да за огурцы.Глазам не верится, куда же это мы попали! Сад через стекла — разноцветный: и синий, и золотой, и розовый, и алый... и так-то радостно на душе, словно мы в рай попали. И высокая колокольня-Троица смотрит из-за берез. Красота такая!.. Воистину сам преподобный сюда привел.Горкин ведет меня на гостиницу, к отцу. Скоро ко всенощной ударят, а ему еще в баню надо, перед говеньем.

На нем теперь синий казакинчик и новые сапоги, козловые; и на мне все новенькое, — к преподобному обшмыгой-то не годится.Я устал, сажусь у столбушков на краю оврага, начинаю плакать. В овраге дымят сарайчики, "блинные" там на речке, пахнет блинками с луком, жареной рыбкой, кашничками... Лежат богомольцы в лопухах, сходят в овраг по лесенкам, переобувают лапотки, сушат портянки и онучи на крапиве. Повыше, за оврагом, розовые стены лавры, синие купола, высокая колокольня-Троица — туманится и дрожит сквозь слезы. Горкин уговаривает меня не супротивничать, а я не хочу идти, кричу, что заманил он меня на богомолье — и мучает... нет ни бора, ни келейки. — Какой я отрезанный ломоть... какой?..Он и сердится, и смеется, садится под лопухи ко мне и уговаривает, что радоваться надо, а не плакать: преподобный на нас глядит. Богомольцы спрашивают, чего это паренек плачет — ножки, что ль, поотбил? Советуют постегать крапинкой, — пооттянет. Горкин сердится на меня, кричит: — Чего ты со мной мудруешь?! по рукам — по ногам связал!..Я цепляюсь за столбушек, никуда не хочу идти. Им хорошо, будут ходит артелью, а Саня-заика, послушник, все им будет показывать...

как у грешника сучок и бревно в глазу, и к Черниговской все пойдут, и в пещерки, и гробок преподобного будут точить зубами, и где просвирки пекут, и какую-то рухлядную и квасную покажет им Саня-послушник, и в райском саду будут прохлаждаться... а меня — на гостиницу!.. — В шутку я тебе — отрезанный, мол, ты ломоть теперь, а ты кобенишься! — говорит Горкин, размазывая мне слезы пальцем. — А чего расстраиваться!.. Будешь с сестрицами да с мамашенькой на колясках по богомолью ездить, а мы своей артелью, пешочком с мешочком... Небось уж приехала мамашенька, ждет тебя на гостинице. От родных грех отказываться... как так — не пойду?..Я цепляюсь за столбушек, не хочу на гостиницу. К папашеньке хочу... а он завтра в Москву ускачет, а меня будут муштровать, и не видать мне лошадок сереньких, и с Горкиным не отпустят...Он сердится, топает на меня: — Да что ж ты меня связал-то!.. в баню мне надо, а ты меня канителишь? Ну, коли так... сиди в лопухах, слепые те подхватят!..Хочет меня покинуть. Я упрашиваю его — не покидай, выпроси, ради Христа, отпустили бы меня вместе ходить по богомолью... тогда пойду. Он обещается, показывает на "блинные" в овражке и сулится завтра сводить туда — кашничков и блинков поесть. — Только не мудруй, выпрошу. Всю дорогу хорошо шел, радовался я на тебя... а тут — на вон! Это тебя он смущает, от святого отводит.Глаза у меня наплаканы, все глядят.