Богомолье

Антипушка говорит — не иначе, надо его в тележку. Горкин отмахивает — хоть ползком, а доберется, по обещанию. Антипушка говорит — кровь бы ему пустить, в Пушкине бабку найдем либо коновала. Горкин охает: "Не сподобляет Господь... за грех мой!" Мечется головой по иглам, жарко ему, должно быть. А от ельника — как из печи. И все стонет: — За ква-ас... на сухариках обещался потрудиться, а мурцовки захотел, для мамону... квасом Господь покарал...Домна Панферовна кричит: — Кровь у тебя замкнуло, по жиле вижу! Какую еще там бабку... сейчас ему кровь спущу!..И начинает ногтем строгать по жиле и разминать. Горкин стонет, а она на него кричит: — Что-о?.. храбрился, а вот и пригодилась Панферовна! Ничего-о, я тебя сразу подыму, только дайся!И вынимает из саквояжа мозольный ножик и тряпочку. Горкин стонет: — Цирульник... Иван Захарыч... без резу пользовал... пиявки, Домнушка, приставлял... — Ну, иди к своему цирульнику, "без резу"!.. Ты меня слушай... я тебе сейчас черную кровь спущу, дурную... а то жила лопнет!..Горкин все не дается, охает: — Ой, погоди... ослабну, не дойду... не дамся нипочем, ослабну...Домна Панферовна машет на него ножиком и кричит, что ни за что помрет, а она это дело знает — чикнет только разок! Горкин крестится, глядит на меня и просит: — Маслицем святым... потрите из пузыречка, от Пантелеймона... сам Ераст Ерастыч без резу растирал...А это доктор наш.

Домна Панферовна кричит: "Ну, я не виновата, коли помрешь!" — берет пузырек и начинает тереть по жиле. Я припадаю к Горкину и начинаю плакать. Он меня гладит и говорит: — А Господь-то... воля Господня... помолись за меня, косатик.Я пробую молиться, а сам смотрю, как трет и строгает ногтем Домна Панферовна, вся в поту. Кричит на Федю, который все крестится на елки: — Ты, молельщик... лапы-то у тебя... три тужей!Федя трет изо всей-то мочи, словно баранки крутит. Горкин постанывает и шепчет: — У-ух... маленько поотпустило... у-ух... много легше... жила-то... словно на место встала... маслице-то как... роботает... Пантелемон-то... батюшка... что делает...Все мы рады. Смотрим — нога краснеет. Домна Панферовна говорит: — Кровь опять в свое место побёгла... ногу-то бы задрать повыше.Стаскивают мешки и подпирают ногу. Я убегаю в елки и плачу-плачу, уже от радости. Гляжу — и Анюта в елках, ревет и шепчет: — Помрет старик... не дойдем до Троицы... не увидим!..Я кричу ей, что Горкин уж водит пальцами и нога красная, настоящая. Бегу к Горкину, а слезы так и текут, не могу унять. Он поглаживает меня, говорит: — Напугался, милок?.. Бог даст, ничего...

дойдем к угоднику.Мне делается стыдно: будто и оттого я плачу, что не дойдем.А кругом уже много богомольцев, и все жалеют: — Старичок-то лежит, никак отходит?..Кто-то кладет на Горкина копейку; кто-то советует: — Лик-то, лик-то ему закрыть бы... легше отойдет-то!Горкин берет копеечку, целует ее и шепчет: — Господня лепта... сподобил Господь принять... в гроб с собой скажу положить..Шепчутся-крестятся: — Гроба просит... душенька-то уж чует...Антипушка плюется, машет на них: — Чего вы каркаете, живого человека хороните?! Горкин крестится и начинает приподыматься. Гудят-ахают: — Гляди ты, восстал старик-то!..Горкин уже сидит, подпирается кулаками сзади, — повеселел. — Жгет маленько, а боли такой нет... и пальцами владаю... — говорит он, и я с радостью вижу, как кланяется у него большой палец. — Отдохну маленько — и пойдем. До Братовщины ноне не дойти, в Пушкине заночуем уж. — Сядь на тележку, Горкин!.. — упрашиваю я, — я грех на себя возьму!То, что сейчас случилось, — вздохи, в которых боль, тревожно ищущий слабый взгляд, испуганные лица, Федя, крестящийся на елки, копеечка на груди... — все залегло во мне острой тоской, тревогой. И эти слова — "отходит... лик-то ему закрыть бы...". Я держу его крепко за руку. Он спрашивает меня: — Ну, чего дрожишь, а? жалко меня стало, а?..И сухая, горячая рука его жмет мою.Солнце невысоко над лесом, жара спадает. Вон уж и Пушкино.

Надо перейти Учу и подняться: Горкин хочет заночевать у знакомого старика, на той стороне села. Федя поддерживает его и сам хромает — намяли сапоги ногу. Переходим Учу по смоляному мосту. В овраге засвежело, пахнет смолой, теплой водой и рыбой. Выше — еще тепло, тянет сухим нагревом, еловым, пряным. Стадо вошло в деревню, носятся табунками овцы, стоит золотая пыль. Избы багряно золотятся. Ласково зазывают бабы: — Чай, устали, родимые, ночуйте... свежего сенца постелим, ни клопика, ни мушки!.. Ночуйте, право?..Знакомый старик — когда-то у нас работал — встречает с самоваром. Нам уже не до чаю. Федя с Антипушкой устраивают Кривую под навесом и уходят в сарай на сено. Домна Панферовна с Анютой ложатся на летней половине, а Горкину потеплей надо. В избе жарко: сегодня пекли хлебы. Старик говорит: — На полу уж лягте, на сенничке. Кровать у меня богатая, да беда... клопа сила, никак не отобьешься. А тут как в раю вам будет.Он приносит бутылочку томленых муравейков и советует растереть, да покрепче, ногу. Домна Панферовна старательно растирает, потом заворачивает в сырое полотенце и кутает крепко войлоком. Остро пахнет от муравьев, даже глаза дерет. Горкин благодарит: — Вот спасибо тебе, Домнушка, заботушка ты наша. Прости уж за утрешнее.Она ласково говорит: — Ну, чего уж... все-то мы кипятки.Старик затепливает лампадку, покрехтывает. Говорит: — Вот и у меня тоже, кровь запирает.

Только муравейками и спасаюсь. Завтра, гляди, и хромать не будешь.Они еще долго говорят о всяких делах. За окошками еще светло, от зари. Шумят мухи по потолку, черным-то-черно от них.Я просыпаюсь от жгучей боли, тело мое горит. Кусают мухи? В зеленоватом свете от лампадки я вижу Горкина: он стоит на коленях, в розовой рубахе, и молится. Я плачу и говорю ему: — Горкин... мухи меня кусают, больно... — Спи, касатик, — отвечает он шепотом, — каки там мухи, спят давно. — Да нет, кусают! — Не мухи... это те, должно, клопики кусают. Изба-то зимняя. С потолка, никак, валятся, ничего не поделаешь. А ты себе спи — и ничего, заспишь. Ай к Панферовне те снести, а? Не хочешь... Ну, и спи, с Господом.Но я не могу заснуть. А он все молится. — Не спишь все... Ну, иди к мне, поддевочкой укрою. Согреешься — и заснешь. С головкой укрою, клопики и не подберутся. А что, испугался за меня давеча, а? А ноге-то моей совсем легше, согрелась с муравейков. Ну, что... не кусают клопики? — Нет. Ножки только кусают. — А ты подожмись, они и не подберутся. А-ах, Господи... прости меня, грешного... — зевает он.Я начинаю думать — какие же у него грехи? Он прижимает меня к себе, шепчет какую-то молитву. — Горкин, — спрашиваю я шепотом, — какие у тебя грехи? Грех, ты говорил... когда у тебя нога надулась?.. — Грех-то мой... Есть один грех, — шепчет он мне под одеялом, — его все знают, и по закону отбыл, а...

С батюшкой Варнавой хочу на духу поговорить, пооблегчиться. И в суде судили, и в монастыре два месяца на покаянии был. Ну, скажу тебе. Младенец ты, душенька твоя чистая... Ну, роботали мы на стройке, семь лет скоро. Гриша у меня под рукою был, годов пятнадцати, хороший такой. Его отец мне препоручил, в люди вывесть. А он, сказать тебе, высоты боялся. А какой плотник, кто высоты боится! Я его и приучал: ходи смелей, не бось! Раз понес он дощонку на второй ярусок — и стал. "Боюсь, — говорит, — дяденька, упаду... глаза не глядят!" А я его, сталоть, постращал: "Какой ты, дурачок, плотник будешь, такой высоты боишься? полезай!" Он ступанул — да и упади с подмостьев! Три аршинчика с пядью всей и высоты-то было. Да на кирпичи попал, ногу сломал. Да, главно дело, грудью об кирпичи-то... кровью стал плевать, через годок и помер. Вот мой грех-то какой. Отцу-матери его пятерку на месяц посылаю, да папашенька красенькую дают. Живут хорошо. И простили они меня, сами на суду за меня просили. Ну, церковное покаяние мне вышло, а то сам суд простил. А покаяние для совести, так. А все что-то во мне томится. Как где услышу, Гришей кого покличут, — у меня сердце и похолодает. Будто я его сам убил... А? ну, чего душенька твоя чует, а?.. — спрашивает он ласково и прижимает меня сильней.У меня слезы в горле. Я обнимаю его и едва шепчу: — Нет, ты не убил... Горкин, милый...