Богомолье

Чисть ее, душу, кирпичом с водочкой, чище твоей лысины заблестит!Так все и ахнули. А подводчики кричат с моста: — Кнутьями их, чертей! такие вот намедни две кипы товару срезали!..А те смеются. Горкин их укоряет, что нельзя над душой охальничать. И Федя даже за Горкина заступился — а он всегда очень скромный. Горкин его зовет — "красная девица ты прямо!". И он даже укорять стал: — Нехорошо так! не наводите на грех!..А они ему: — Молчи, монах! в триковых штанах!..Ну, что с таких взять: охальники!Один божественный старичок, с длинными волосами, мочит ноги в речке и рассказывает, какие язвы у него на ногах были, черви до кости проточили, а он летось помыл тут ноги с молитвой, и все-то затянуло, — одни рубцы. Мы смотрим на его коричневые ноги: верно, одни рубцы. — А наперед я из купели у Троицы мочил, а тут доправилось. Будете у преподобного, от Златого Креста с молитвою испейте. И ты, мать, болящего сына из-под Креста помой, с верой! — говорит он старушке, которая тоже слушает. — преподобный кладезь тот копал, где Успенский собор, — и выбило струю, под небо! Опосля ее крестом накрыли. Так она скрозь тот крест проелась, прыщет во все концы, — чудо-расчудо.Все мы радостно крестимся, а те охальники и кричат: — Надувают дураков! Водопровод-напор это, нам все, сресалям, видно...

дураки степные!Старичок им прямо: — Сам ты водопровод-напор!И все мы им грозимся и посошками машем: — Не охальничайте! веру не шатайте, шатущие!..И Горкин сказал — пусть хоть и распроводопровод, а через крест идет... и водопровод от Бога! А один из охальников допил бутылку, набулькал в нее из речки и на нас — плеск из горлышка, крест-накрест! — Вот вам мое кропило! исцеляйся от меня по пятаку с рыла!..Так все и ахнули. Горкин кричит: — Анафема вам, охальники!..И все богомольцы подняли посошки. И тут Федя — пиджак долой, плюнул в кулаки да как ахнет обоих в речку, — пятки мелькнули только. А те вынырнули по грудь и давай нас всякими-то словами!.. Анюта спряталась в лопухи, и я перепугался, а подводчики на мосту кричат: — Кунай их, кунай!Федя, как был, в лаковых сапогах, — к ним в реку и давай их за волосы трепать и окунать. А мы все смотрели и крестились. Горкин молит его: — Федя, не утопи... смирись!..А он прямо с плачем кричит, что не может дозволить Бога поносить, и все их окунал и по голове стукал. Тогда те стали молить — отпустить душу на покаяние. И все богомольцы принялись от радости бить посошками по воде, а одна старушка упала в речку, за мешок уж ее поймали — вытащили. А Федя выскочил из воды, весь бледный, — и в лопухи. Я смотрю — стягивает с себя сапоги и брюки и выходит в розовых панталонах. И все его хвалили.

А те, охальники, выбрались на лужок и стали грозить, что сейчас приятелей позовут, мытищинцев, и всех нас перебьют ножами. Тут подводчики кинулись за ними, догнали на лужку и давай стегать кнутьями. А когда кончили, подошли к Горкину и говорят: — Мы их дюже попарили, будут помнить. Их бы воротяжкой надоть, чем вот воза прикручиваем!.. Басловите нас, батюшка.Горкин замахал руками, стал говорить, что он не сподоблен, а самый простой плотник и грешник. Но они не поверили ему и сказали: — Это ты для простоты укрываешься, а мы знаем.Тележка выезжает на дорогу. Федя несет сапоги за ушки, останавливается у больного парня, кладет ему в ноги сапоги и говорит: — Пусть носит за меня, когда исцелится.Все ахают, говорят, что это уж указание ему такое и парень беспременно исцелится, потому что сапоги эти не простые, а лаковые, не меньше как четвертной билет, — а не пожалел! Старуха плачет и крестится на Федю, причитает.Федя идет задумчиво, на свои ноги смотрит. Пыльные они стали, и Федя уже не прежний будто, а словно его обидели, наказали, — затрапезное на него надели: — Благословлюсь у старца Варнавы, уж как он скажет. А то, может, в глухие места уйду, к валаамским старцам...Он сворачивает в канавку у дороги и зовет нас с Анютой: — Глядите, милые... земляничка-то Божия, первенькая!Мы подбегаем к нему, и он дает нам по веточке земляничек, красных, розовых и еще неспелых — зеленовато-белых.

Мы встряхиваем их тихо, любуемся, как они шуршат, будто позванивают, не можем налюбоваться, и жалко съесть. Как они необыкновенно пахнут! Федя шурхает по траве, босой, и все собирает, собирает и дает нам. У нас уже по пукетику, всех цветов, ягодки так дрожат... Пахнет так сладко, свеже — радостным богомольем пахнет, сосенками, смолой...И до сего дня помню радостные те ягодки, на солнце, — душистые огоньки, живые.Мы далеко отстали, догоняем. Федя бежит, подкидывает пятки, совсем как мы. Кричит весело Горкину: — Михаила Панкратыч... гостинчику! первая земляничка Божия!..И начинает оделять всех, по веточке, словно раздает свечки в церкви. Антипушка берет веточку, радуется, нюхает ягодки и ласково говорит Феде: — Ах ты, душевный человек какой... простота ты. Такому в миру плохо, тебя всякий дурак обманет. Видать, так уж тебе назначено, в монахи спасаться, за нас Богу молиться. Чистое ты дите вот.Горкин невесел что-то, и всем нам грустно, словно Федя ушел от нас.А вот и Мытищи, тянет дымком, навозом. По дороге навоз валяется: возят в поля, на пар. По деревне дымки синеют. Анюта кричит: — Матушки... самоварчики-то золотенькие по улице, как тумбочки!..Далеко по деревне, по сторонам дороги, перед каждым как будто домом, стоят самоварчики на солнце, играют блеском, и над каждым дымок синеет. И далеко так видно — по обе стороны — синие столбики дымков. — Ну, как тут чайку не попить!..

— говорит Горкин весело, — уж больно парадно принимают... самоварчики-то стоят, будто солдатики. Домна Панферовна, как скажешь? Попьем, что ли, а?.. А уж серчать не будем. — Ты у нас голова-то... а закусить самая пора... будто пирогами пахнет?.. — Самая пора чайку попить-закусить... — говорит и Антипушка. — Ах, благодать Господня... денек-то Господь послал!..И уж выходят навстречу бабы, умильными голосками зазывают: — Чайку-то, родимые, попейте... пристали, чай?.. — А у меня в садочке, в малинничке-то!.. — Родимые, ко мне, ко мне!.. летошний год у меня пивали... и смородинка для вас поспела, и... — Из луженого-то моего, сударики, попейте... у меня и медок нагдышний, и хлебца тепленького откушайте, только из печи вынула!..И еще, и еще бабы, и старухи, и девочки, и степенные мужики. Один мужик говорит уверенно, будто уж мы и порядились: — В сарае у меня поотдохнете, попимши-то... жара спадет. Квасу со льду, огурцов, капустки, всего по постному делу есть. Чай на лужку наладим, на усадьбе, для апекиту... от духу задохнешься! Заворачивайте без разговору. — Дом хороший, и мужик приятный... и квасок есть, на что уж лучше... — говорит Горкин весело. — Да ты не Соломяткин ли будешь, будто кирпич нам важивал? — Как же не Соломяткин! — вскрикивает мужик. — Спокон веку все Соломяткин. Я и Василь Василича знаю, и тебя узнал. Ну, заворачивайте без разговору. — Как Господь-то наводит!

— вскрикивает и Горкин. — Мужик хороший, и квас у него хозяйственный. Вон и садик, смородинки пощипите, — говорит нам с Анютой, — он дозволит. Да как же тебя не помнить... царю родня! Во куда мы попали, как раз насупротив Карцовихи самой, дом вон двуяросный, цел всё... — А пощипите, зарозовела смородинка, — говорит мужик. — Верно, что сродни будто Лександре Миколаевичу... — смеется он, — братье, выходит. — Как — братье?! — с удивлением говорит Антипушка: и я не верю, и все не верят. — А вот так, братье! Вводи лошадку без разговору.Мужик распахивает ворота, откуда валит навозный дух. И мешается с ним медовый, с задов деревни, с лужков горячих, и духовито горький, церковный будто, — от самоварчиков, с пылких сосновых шишек. — Ах, хорошо в деревне!.. — воздыхает Антипушка, потягивая в себя теплый навозный дух. — Жить бы да жить... Нет, поеду в деревню помирать.Пока отпрягают Кривую и ставят под ветлы в тень, мы лежим на прохладной травке-муравке и смотрим в небо, на котором заснули редкие облачка. Молчим, устали. Начинает клонить ко сну... — А ну-ка кваску, порадуем Москву!.. — вскрикивает мужик над нами, и слышно, как пахнет квасом.В руке у мужика запотевший каменный кувшин, красный; в другой — деревянный ковш. — Этим кваском матушка, покойница, царевича поила... хвалил-то как!Пенится квас в ковше, сладко шипят пузырики, — и кажется все мне сказкой.