Страница 186 из 239
Когда мы читаем жития святых, то часто убеждаемся, что именно послушные, беспрекословно отсекавшие свою волю люди приобретали Божественную благодать. Примеров можно привести много: это и святитель Игнатий (Брянчанинов), и Паисий Величковский, и многие подвижники-монахи, подвизавшиеся под руководством преподобного Паисия, и Кирилл Белоезерский, который, как известно, трудился на кухне. У нас даже не на кухне, а в трапезной трудиться считается самым страшным послушанием; некоторые говорят, что не будут там работать никогда - "хоть убейте меня". А Кирилл Белоезерский, пребывая именно на кухне, приобрел благодать. Когда же он умолил Божию Матерь о том, чтобы его перевели на другое послушание (заметьте: не самовольно отпросился, а обратился с молитвой к Божией Матери), и ему поручили переписывание книг, занимаясь которым, казалось бы, можно было насыщать свой ум душеполезными поучениями, тогда он благодать потерял и опять молился, чтобы вернуться на прежнее послушание. И вернулся: его опять чудесным образом перевели, без всякой с его стороны просьбы, после чего вновь вернулась к нему благодать. Мы знаем, что великие подвижники, наставники умного делания Каллист и Игнатий также подвизались именно на кухне, где, как вы сами на опыте испытали, работа гораздо более тяжелая и суетная, чем просто в трапезной.
И вот там они приобрели столь великую благодать, что смогли уйти на безмолвие; именно там они стяжали умную молитву, им не помешала суета. Суета не может мешать, мешает непослушание. Мешают наши страсти, а послушание, смирение, отсечение воли - они только подготавливают человека к правильной, настоящей молитве. Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что он видел послушников, которые целый день проводили на послушании, в работе, а потом, став на молитву, исполнялись Божественного света. И это не какой-то лишь образ. Действительно люди имели такую благодать в молитве, что Божественный свет наполнял их душу. Почему? Потому что они подготовили себя к этому нелицемерным послушанием.
Можно было бы привести и многие другие примеры. Читая жития святых, мы восхищаемся их подвигами, так же как, читая Евангелие, восхищаемся послушанием апостолов и ужасаемся непослушанием иудеев. Нам кажется, что притча о званых и избранных (которую я вам только что прочел), конечно же, к нам не относится. Скорее мы причисляем себя к тем самым нищим, слепым, которые пришли на брак. В каком-то смысле это правильно, ведь мы действительно пришли в Церковь; но когда нужно начатое довести до конца, прийти на Божественную вечерю - вот тут мы уже уподобляемся тем званым из притчи, которые находили различные оправдания. Читая Евангелие, творения святых отцов, жития святых, мы в душе не испытываем никакого противления, но когда в реальной жизни оказываемся в той или иной ситуации, то начинаем думать: я не Кирилл Белоезерский, отец А. не Нил Сорский, чтоб я его слушался, отец П. не Паисий Величковский, поэтому его я слушаться тоже не буду. И в итоге мы остаемся теми, кто мы есть, то есть на самом-то деле - ничтожными, пустыми людьми. Вот почему мы не видим в душе своей никаких благотворных изменений, потому-то мы и топчемся на месте, потому мы и пустые и не преуспеваем, потому и не происходит с нами Божественного чуда, подобного умножению хлебов. Эти пять хлебов и две рыбы можно было бы сравнить с Иисусовой молитвой, состоящей из такого же количества слов.
Ведь когда человек оказывает беспрекословное послушание, не ради угождения кому-то, а ради угождения Господу Иисусу Христу, имея конечной целью послушание Самому Богу, тогда в душе его эти "хлебы" Иисусовой молитвы умножаются, и он чувствует в душе огромную благодать, так что он и сам насыщается, и от избытка своего может помочь другим. С нами же этого не происходит. Не происходит по той причине, что мы постоянно оправдываем себя тем, что нами руководят и командуют люди недостойные того, недуховные, что времена сейчас не те, да и мы не те Мы действительно не те, но не потому, что времена неподходящие, а потому, что мы сами не хотим вести себя по-евангельски, не хотим исполнять Евангелие.
Я не претендую на то, чтобы эта беседа переродила вас, но мне бы хотелось, чтобы она заставила вас смотреть на себя иначе. Ведь у нас зачастую приходится то или иное благословение давать не тому, кто должен его исполнить, а тому, кто может, вернее, хочет исполнить. Скажешь: "Пойди сделай то-то". А в ответ: "Я не могу, я не хочу", или медлят выполнить. Не знаю, кому это пользу приносит. Преподобный Иоаанн Лествичник сказал, что медлительность - это род лукавства. Если мы не начнем с малого: не начнем себя ломать, не начнем беспрекословно исполнять то, что нам говорят старшие, вне зависимости от того, насколько они духовны, то у нас никаких сдвигов во внутренней жизни не будет, мы останемся пустыми. Мы не приобретем того, что должны иметь истинные монахи, и не соединимся умом с Господом, а будем лишь едва-едва хранить себя от смертных грехов.
Поэтому я вас призываю к тому, чтобы вы подражали апостолам в искренности и в беспрекословном исполнении того, что вам повелевают, чтобы вы не с ропотом нехотя шли, а охотно без саможаления бежали, и тогда вы увидите, какие в душе вашей произойдут изменения. Иногда некоторые внешне соглашаются, а внутри у них - ропот, негодование, уныние. Так какая же может быть польза для души, какая может быть молитва и благодать, когда душа наполнена страстью, греховным смрадом? Следовательно, нужно заставлять себя все исполнять охотно, хотя бы внешне. Вы знаете, что иногда человек просто смотрит на выражение лица другого человека, веселого, и эта веселость передается ему самому; и наоборот бывает: увидит кого-нибудь грустного, плачущего - и у самого едва не начинают слезы наворачиваться. Действительно, внешнее поведение так или иначе отражается на внутреннем состоянии. Будем понуждать себя внешне все делать старательно - значит, и внутреннее состояние наше начнет потихоньку изменяться. Конечно, если мы еще и к этому будем себя понуждать.
Расскажу вам один случай из своей жизни. Я уже был священником, но прослужил только один год и еще ничего как следует не знал, тем более что служил в таком монастыре, где учиться было не у кого: я был там один священник, и как служил, так и служил, никто этого не видел и поправить меня не мог. И вот приехал я к отцу Андрею в монастырь, в Александровку. Отец Андрей собирался служить общий молебен, с ним еще были две монахини-певчие. Он сказал, чтобы служил я. Ну я, конечно, пошел. Открываю требник. Он говорит: "Требник?! Ты что? Служи без требника..." Закрыл требник и убрал его в сторону. А я ничего не знаю: ни последования, ни возгласов, ни ектеньи - ничего. Но он забрал книгу, закрыл и отложил в сторону. Я стою, не знаю, что делать. И вот он мне подсказывает полвозгласа - я говорю, потом еще полвозгласа - заканчиваю. Вот так и служил: отец Андрей мне говорит - я за ним повторяю. Конечно, опозорился я перед теми монахинями, но думаю: раз духовник благословил, так надо делать. Это я не свое послушание привожу в пример, а то, как отец Андрей относился к послушанию: сказали - значит нужно исполнять, без всяких яковов.
Приблизительно в то же время был со мной такой случай. Пришли мы к отцу Андрею в келью: я и отец Л. (хороший был раб Божий, иеромонах лет 60-ти). Отец Андрей нам вина наливает. А ведь я не пил совсем, ни капли, и он об этом знал, но тем не менее говорит: "Пей". Я ему: "Отец Андрей, я не пью" - и рассказал им такой пример.
Исаак Сирин в "Словах подвижнических" повествует о стойкости языческого философа, а потом пишет, что если языческий философ проявил столь великую стойкость, то тем паче мы, христиане, должны ее проявлять в своей жизни. Один философ жил как отшельник (многие языческие мудрецы в уединении размышляли о тех или иных предметах, в том числе, между прочим, и о смерти) и дал обет молчания, то есть ни с кем не говорил. Узнал об этом философе один правитель и захотел с ним побеседовать. Привели философа к князю, а он молчит. Князь попытался у него что-то спросить, а он не отвечает. Князь разгневался и велел философа казнить, а сам тихонько приказал, что если он перед смертью все же что-либо скажет, тогда его непременно казнить, а если промолчит, тогда помиловать. Когда повели философа на казнь, он стал думать: "Всю жизнь я был верен своим принципам и теперь ли им изменю? Нет, буду им верен до конца". И ничего не сказал. Его отпустили.