Страница 110 из 239
В этом и состоит еще один очень важный момент, важное свойство молитвы, без которого едва ли возможно преуспеяние в такой величайшей и нужнейшей для нашего спасения добродетели.
Вопрос. Дерзновение в молитве проявляется только в неотступности или в чем-то еще?
Ответ. Конечно, это одно из его свойств; неотступность в молитве - это то, что, может быть, наиболее приемлемо для неопытного. Но по возможности нужно стремиться также и к вниманию, т.е. понуждать себя ко вниманию сколько есть сил.
Вопрос. Внимание больше всего бывает от благодати или когда человек себя понуждает, делает усилия?
Ответ. Во внимании, конечно же, проявляется наше усердие. То есть, с одной стороны, без благодати внимания в молитве не будет, это ведь не чтение книги. Здесь нужно именно особенное внимание, которого даже у человека, привыкшего к сосредоточенной умственной работе, может не быть, так как это особая деятельность, не поддающаяся естественным законам. С другой стороны, должно быть и наше усердие, которое как бы оценивается благодатью Божией, и мы приобретаем навык, я бы сказал, действовать благодатью. Тут и наше человеческое есть, и благодать. Вообще в любой добродетели действуют и наше усердие, и благодать. Этот вопрос можно задать и про кротость, и про любовь к ближнему, и про смирение, и про целомудрие и т.д. Можно спросить: а вот, допустим, чтобы быть целомудренным, нужно только усердие или благодать Божия? Или про кротость: для того чтобы быть кротким, нужно только усердие или благодать Божия? Так ведь про все можно спросить, и что я должен сказать? Если я скажу, что только усердие, то это будет пелагианская ересь; если я скажу, что только благодать Божия, получится противоположная ересь.
Вопрос. Как поступать при тщеславии в самой молитве? Греховный помысел мы отгоняем Иисусовой молитвой, но что же делать, когда тщеславие начинается в самой молитве?
Ответ. Надо от тщеславных помыслов бежать, надо стараться их не рассматривать, не вступать с ними в собеседование. Это, конечно, очень трудно - избавиться от тщеславия при всяком добром деле, в частности при молитве. Софроний Сахаров пишет, что когда в молитве у него возникало благодатное ощущение, то его тут же начинали посещать тщеславные помыслы, и он знал: если он им поддастся, то лишится благодати. Он так боялся этого, что приходил в келию и начинал там рыдать и молиться, чтобы, как он их называет, "тати" (то есть воры) ушли. Действительно, тщеславные помыслы очень сильно окрадывают. Почему, например, мы не должны никому рассказывать о том, что с нами происходит? Потому, что мы окрадываемся тщеславием, даже незаметно для самих себя. Софроний Сахаров приводит такой интересный пример. В нем сильнейшим образом действовала благодать, он пребывал в Божественном свете целый день, даже когда читал обычные молитвы ко Причащению или готовился к службе (он тогда был иеромонахом), и дневной свет не мешал такому ощущению, пребыванию в такой благодати. Однажды некий монах, прочитав книгу преподобного Симеона Нового Богослова, его гимны, где описывается подобное состояние, спросил: "Что это такое?" Что описывает Симеон Новый Богослов, отец Софроний знал по опыту, а монах чисто теоретически не мог понять, о чем говорит преподобный Симеон.
И тогда отец Софроний с осторожностью, по видимости со смирением, сказал ему: "Я, конечно, не знаю точно, но мне кажется, что это так, так и так", - сказал по своим ощущениям. После этого благодать оставила его. А ведь до этого он несколько недель пребывал в столь возвышенном состоянии! Так тонко действует тщеславие и окрадывает угождающих Богу. Поэтому нужно быть очень осторожным: никогда, никаким намеком никому не выдавать своего духовного состояния, кроме старицы или духовника. Но и им раскрывать свое благодатное состояние со смирением и не затем, например, чтобы похвастаться, а для того, чтобы проконтролировать себя, опять же с чувством смирения (когда мы не доверяем себе, значит, мы смиряемся). А если мы начинаем хвастаться, хвалиться: вот, мол, чего я достиг, вот что я испытал или испытала, тут уже может примешаться тщеславие, даже во время откровения помыслов.
Ну, а как избавиться? Конечно, это чрезвычайно сложно. Молиться со слезами, думать о смерти, думать, что неизвестна наша участь за гробом, несмотря на то, что мы здесь, может быть, чувствуем обильную благодать. И это действительно так. Даже люди, достигшие высочайшего духовного преуспеяния, падали - и что уж говорить о нас. Вспомним про Адама, который, пребывая в блаженном состоянии, пал; про дьявола, который, будучи одним из светоносных ангелов, преисполненных благодати, возгордился своим состоянием и также пал, и увлек в страшном падении за собой многих. И мы не знаем, чем кончим и что с нами будет. Может быть, с нас еще больше спросят за то, что мы получили, если мы благодать имеем, а жизнь свою не исправляем. Необходимо себя смирять, в особенности памятью смертной и теми размышлениями, которые из нее проистекают. И не отдельно от молитвы, а вместе с молитвой. Не получается? Когда-то и ходить не получалось: пройдешь пару шагов - и упадешь, а мама тебя поднимала, опять ставила. Но сейчас же ходишь, не падаешь. Сразу ничего не получается, во всем нужен навык.
Вопрос. А разве можно во время молитвы иметь такие помыслы, то есть, молясь, допускать, например, как Вы сказали, мысли о смерти? Мне кажется, кто-то из отцов говорил, что во время молитвы нельзя думать даже и об этом.
О.А.: А у тебя других, плохих, помыслов нет?
- Я стараюсь сразу их отгонять
О.А.: Стараешься, но они же есть?
- Да.
О.А.: И много?
- Да.
О.А.: Так что же лучше - иметь те помыслы, которые избавляют от страстей, или те помыслы, которые усиливают страсть? Если какое-либо размышление способствует сосредоточению, то в нем нет ничего плохого. Впрочем, многое зависит и от твоего состояния. Если ты, предположим, так углубилась в молитву, что уже ничего вокруг не ощущаешь, не помнишь, в теле ты или вне тела, тогда, наверное, не нужно думать ни о чем. А если тебя одолевают тщеславные помыслы, то почему бы не прибегнуть к такой помощи? Ведь и думать можно по-разному. Одно дело предаться фантазии и даже чувственно воображать вечные муки, как это делал, например, Игнатий Лойола, - это будет во вред душе, и совсем иное - иметь простое помышление, не мешающее молитве, соединенное с памятью смертной. Преподобный Иоанн Лествичник говорит: "Некоторые прославляют больше память Иисусову (то есть молитву Иисусову - о.А.), другие - память смертную, я же славлю два естества в одном лице", - то есть в настоящей молитве должно соединяться и то и другое, тогда она действительно будет искренняя и поможет нам избавиться от гордости. Пусть мы и не сразу избавимся от столь сильной страсти, но все же такая молитва поможет нам приобрести истинное покаяние и попрать тщеславные помыслы - да и чем нам тщеславиться, если все мы превратимся в прах, а где будет пребывать наша душа, этого мы точно не знаем.
Таким образом, молитва, соединяясь с памятью смертной, становится сильной. А если мы молимся без памяти смертной, то, как правило, молитва бывает очень уязвимой для действия страстей и подчас неглубокой, в ней нет уже той серьезности, которая необходима, потому что мы начинаем забывать, ради чего молимся.
Вопрос. Человек ощущает действие страстей, и душевных, и телесных. Что вообще из себя представляют страсти?
Ответ. Страсти - это отсутствие добродетели. Страсть, как и зло, не есть что-то положительное. Зло не имеет самостоятельной сущности и в собственном смысле слова зла не существует. Его не существует не потому, что такого явления нет, но потому, что зло не является самостоятельной сущностью, оно есть отсутствие чего-то, как некое искажение, как болезнь; в самом деле, при современных научных взглядах можно сделать вывод, что болезнь - это нарушение естественного состояния нашего организма.
Ведь что такое, например, блудная страсть? Отсутствие целомудрия. Что такое гнев? Отсутствие кротости, и так далее. И вообще, страсть, грех - это отсутствие добродетели. Естественное состояние человека - добродетельное, если понимать выражение "естественное состояние" с библейской точки зрения, то есть такое, в каком человек сотворен изначально, а не в каком он пребывает сейчас. Человек сотворен добрым, потому что Бог не творил ничего злого; сказано в Библии, что когда Бог создал мир, в том числе и человека, то сказал, что все весьма хорошо, или добра зело по-славянски (см. Быт.1:31). Поэтому и человек был "добрым" - в том смысле, что в нем не было никакого изъяна. Но после грехопадения человеческое естество исказилось. Искажение, эта болезнь, ненормальность и называется злом. Но такое нарушение не может существовать само по себе, как и болезнь существует только в организме. И если болезнь побеждает организм, то он разрушается и умирает, а вместе с ним, естественно, исчезает и болезнь. Так же и зло: оно не существует вне разумных существ, но - в каждом разумном существе.