Бесы

- Я опять подтверждаю мое предложение представить всевозможные извинения, - с чрезвычайною поспешностию подхватил Николай Всеволодович.

- Разве это возможно? - неистово вскричал Гаганов, обращаясь к Маврикию Николаевичу и в исступлении топнув ногой. - Объясните вы этому человеку, если вы секундант, а не враг мой, Маврикий Николаевич (он ткнул пистолетом в сторону Николая Всеволодовича), - что такие уступки только усиление обиды! Он не находит возможным от меня обидеться!.. Он позора не находит уйти от меня с барьера! За кого же он принимает меня после этого, в ваших глазах... а вы еще мой секундант! Вы только меня раздражаете, чтоб я не попал. - Он топнул опять ногой, слюня брызгала с его губ.

- Переговоры кончены. Прошу слушать команду! - изо всей силы вскричал Кириллов. - Раз! Два! Три!

Со словом три противники направились друг на друга. Гаганов тотчас же поднял пистолет и на пятом или шестом шаге выстрелил. На секунду приостановился и, уверившись, что дал промах, быстро подошел к барьеру. Подошел и Николай Всеволодович, поднял пистолет, но как-то очень высоко, и выстрелил совсем почти не целясь. Затем вынул платок и замотал в него мизинец правой руки. Тут только увидели, что Артемий Павлович не совсем промахнулся, но пуля его только скользнула по пальцу, по суставной мякоти, не тронув кости; вышла ничтожная царапина. Кириллов тотчас же заявил, что дуэль, если противники не удовлетворены, продолжается.

- Я заявляю, - прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять обращаясь к Маврикию Николаевичу, - что этот человек (он ткнул опять в сторону Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух... умышленно... Это опять обида! Он хочет сделать дуэль невозможною!

- Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам, - твердо заявил Николай Всеволодович.

- Нет, не имеет! Растолкуйте ему, растолкуйте! - кричал Гаганов.

- Я совершенно присоединяюсь к мнению Николая Всеволодовича, - возгласил Кириллов.

- Для чего он щадит меня? - бесновался Гаганов, не слушая. - Я презираю его пощаду... Я плюю... Я...

- Даю слово, что я вовсе не хотел вас оскорблять, - с нетерпением проговорил Николай Всеволодович, - я выстрелил вверх потому, что не хочу более никого убивать, вас ли, другого ли, лично до вас не касается. Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что вас это сердит. Но не позволю никому вмешиваться в мое право.

- Если он так боится крови, то спросите, зачем меня вызывал? - вопил Гаганов, всё обращаясь к Маврикию Николаевичу.

- Как же вас было не вызвать? - ввязался Кириллов. - Вы ничего не хотели слушать, как же от вас отвязаться!

- Замечу только одно, - произнес Маврикий Николаевич, с усилием и со страданием обсуждавший дело, - если противник заранее объявляет, что стрелять будет вверх, то поединок действительно продолжаться не может... по причинам деликатным и... ясным...

- Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! - вскричал Ставрогин, уже совсем теряя терпение. - Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас выстрелю... я ничем не стесняю дуэли.

- Коли так, встреча может продолжаться, - обратился Маврикий Николаевич к Гаганову.

- Господа, займите ваши места! - скомандовал Кириллов.

Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставрогина. Про эти выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всеволодович мог прямо утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не сознался в умышленном промахе. Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы. В этот второй раз прицел был даже еще ниже, еще правдоподобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.

- Опять! - проскрежетал он зубами. - Всё равно! Я вызван и пользуюсь правом. Я хочу стрелять в третий раз... во что бы ни стало.

- Имеете полное право, - отрубил Кириллов. Маврикий Николаевич не сказал ничего. Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов дошел до самого барьера и с барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться. Руки его слишком дрожали для правильного выстрела. Ставрогин стоял с пистолетом, опущенным вниз, и неподвижно ожидал его выстрела.

- Слишком долго, слишком долго прицел! - стремительно прокричал Кириллов. - Стреляйте! стре-ляй-те! - Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с Николая Всеволодовича. Выстрел был довольно меток, тулья шляпы была пробита очень низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено. Кириллов подхватил и подал шляпу Николаю Всеволодовичу.

- Стреляйте, не держите противника! - прокричал в чрезвычайном волнении Маврикий Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым шляпу. Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гаганова, отвернулся и уже безо всякой на этот раз деликатности выстрелил в сторону, в рощу. Дуэль кончилась. Гаганов стоял как придавленный. Маврикий Николаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как будто не понимал. Кириллов, уходя, снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой; но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направился к лошадям. Лицо его выражало злобу, он молчал. Молчал и Кириллов. Сели на лошадей и поскакали в галоп.

III

- Что вы молчите? - нетерпеливо окликнул он Кириллова уже неподалеку от дома.

- Что вам надо? - ответил тот, чуть не съерзнув с лошади, вскочившей на дыбы.

Ставрогин сдержал себя.

- Я не хотел обидеть этого... дурака, а обидел опять, - проговорил он тихо.

- Да, вы обидели опять, - отрубил Кириллов, - и притом он не дурак.

- Я сделал, однако, всё, что мог.

- Нет.

- Что же надо было сделать?

- Не вызывать.

- Еще снести битье по лицу?

- Да, снести и битье.

- Я начинаю ничего не понимать! - злобно проговорил Ставрогин. - Почему все ждут от меня чего-то, чего от других не ждут? К чему мне переносить то, чего никто не переносит, и напрашиваться на бремена, которых никто не может снести?

- Я думал, вы сами ищете бремени.

- Я ищу бремени?

- Да.

- Вы... это видели?

- Да.

- Это так заметно?

- Да.

Помолчали с минуту. Ставрогин имел очень озабоченный вид, был почти поражен.

- Я потому не стрелял, что не хотел убивать, и больше ничего не было, уверяю вас, - сказал он торопливо и тревожно, как бы оправдываясь.

- Не надо было обижать.

- Как же надо было сделать?

- Надо было убить.

- Вам жаль, что я его не убил?

- Мне ничего не жаль. Я думал, вы хотели убить в самом деле. Не знаете, чего ищете.

- Ищу бремени, - засмеялся Ставрогин.

- Не хотели сами крови, зачем ему давали убивать?

- Если б я не вызвал его, он бы убил меня так, без дуэли.

- Не ваше дело. Может, и не убил бы.

- А только прибил?

- Не ваше дело. Несите бремя. А то нет заслуги.

- Наплевать на вашу заслугу, я ни у кого не ищу ее!

- Я думал, ищете, - ужасно хладнокровно заключил Кириллов.

Въехали во двор дома.

- Хотите ко мне? - предложил Николай Всеволодович.

- Нет, я дома, прощайте. - Он встал с лошади и взял свой ящик под мышку.

- По крайней мере вы-то на меня не сердитесь? - протянул ему руку Ставрогин.

- Нисколько! - воротился Кириллов, чтобы пожать руку, - Если мне легко бремя, потому что от природы, то, может быть, вам труднее бремя, потому что такая природа. Очень нечего стыдиться, а только немного.

- Я знаю, что я ничтожный характер, но я не лезу и в сильные.

- И не лезьте; вы не сильный человек. Приходите пить чай.

Николай Всеволодович вошел к себе сильно смущенный.

IV

Он тотчас же узнал от Алексея Егоровича, что Варвара Петровна, весьма довольная выездом Николая Всеволодовича - первым выездом после восьми дней болезни - верхом на прогулку, велела заложить карету и отправилась одна, "по примеру прежних дней, подышать чистым воздухом, ибо восемь дней, как уже забыли, что означает дышать чистым воздухом".

- Одна поехала или с Дарьей Павловной? - быстрым вопросом перебил старика Николай Всеволодович и крепко нахмурился, услышав, что Дарья Павловна "отказались по нездоровью сопутствовать и находятся теперь в своих комнатах".

- Слушай, старик, - проговорил он, как бы вдруг решаясь, - стереги ее сегодня весь день и, если заметишь, что она идет ко мне, тотчас же останови и передай ей, что несколько дней по крайней мере я ее принять не могу... что я так ее сам прошу... а когда придет время, сам позову, - слышишь?

- Передам-с, - проговорил Алексей Егорович с тоской в голосе, опустив глаза вниз.

- Не раньше, однако же, как если ясно увидишь, что она ко мне идет сама.

- Не извольте беспокоиться, ошибки не будет. Через меня до сих пор и происходили посещения; всегда к содействию моему обращались.

- Знаю. Однако же не раньше, как если сама пойдет. Принеси мне чаю, если можешь скорее.