Бесы

- О боже, как вы глупо сделали! - невольно сорвалось у меня.

- Глупо, глупо! - подхватил он даже с жадностию. - Никогда ничего не сказали вы умнее, c'tait bte, mais que faire, tout est dit.20 Всё равно женюсь, хоть и на "чужих грехах", так к чему же было и писать? Не правда ли?

- Вы опять за то же!

- О, теперь меня не испугаете вашим криком, теперь пред вами уже не тот Степан Верховенский; тот похоронен; enfin, tout est dit.21 Да и чего кричите вы? Единственно потому, что не сами женитесь и не вам придется носить известное головное украшение. Опять вас коробит? Бедный друг мой, вы не знаете женщину, а я только и делал, что изучал ее. "Если хочешь победить весь мир, победи себя", - единственно, что удалось хорошо сказать другому такому же, как и вы, романтику, Шатову, братцу супруги моей. Охотно у него заимствую его изречение. Ну, вот и я готов победить себя, и женюсь, а между тем что́ завоюю вместо целого-то мира? О друг мой, брак - это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, еще, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине... Липутин предлагал давеча спастись от Nicolas баррикадами; он глуп, Липутин. Женщина обманет само всевидящее око. Le bon Dieu,22 создавая женщину, уж конечно, знал, чему подвергался, но я уверен, что она сама помешала ему и сама заставила себя создать в таком виде и... с такими атрибутами; иначе кто же захотел наживать себе такие хлопоты даром? Настасья, я знаю, может, и рассердится на меня за вольнодумство, но... enfin, tout est dit.

Он не был бы сам собою, если бы обошелся без дешевенького, каламбурного вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере теперь утешил себя каламбурчиком, но ненадолго.

- О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! - воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, - почему бы не быть хоть одной этой неделе без воскресенья - si le miracle existe?23 Ну что бы стоило провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту свое могущество, et que tout soit dit!24 О, как я любил ее! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не понимала меня!

- Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! - спросил я с удивлением.

- Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о, это жестоко! И неужели она думает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя, я для тебя!.. О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе только силой потащат меня под этот ce qu'on appelle le25 венец!

Я в первый раз слышал это признание и так энергически высказанное. Не скрою, что мне ужасно хотелось засмеяться. Я был не прав.

- Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! - всплеснул он вдруг руками, как бы внезапно пораженный новою мыслию, - теперь один только он, мой бедный мальчик, спасет меня и - о, что же он не едет! О сын мой, о мой Петруша... и хоть я недостоин названия отца, а скорее тигра, но... laissez-moi, mon ami,26 я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями. Я так устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez-vous,27 двенадцать часов...

1

Наконец, это смешно (франц.).

2

Этот Маврикий (франц.).

3

славный малый все-таки (франц.).

4

этому бедному другу (франц.).

5

этот дорогой друг (франц.).

6

Эта бедная (франц.).

7

этот Липутин, всё то, чего я не понимаю (франц.).

8

Я неблагодарный человек! (франц.).

9

всё решено (франц.).

10

это ужасно (франц.).

11

простите (франц.).

12

Это ангел (франц.).

13

Право (франц.).

14

наконец (франц.).

15

Двадцать лет! (франц.).

16

Это чудовище; и наконец (франц.).

17

Эти люди представляют себе природу и человеческое общество иными, чем их сотворил бог и чем они являются в действительности (франц.).

18

но поговорим о другом (фран.).

19

в Швейцарии (франц.).

20

это было глупо, но что делать, всё решено (франц.).

21

словом, всё решено (франц.).

22

Господь бог (франц.).

23

и пусть всё будет кончено (франц.).

24

и пусть всё будет кончено (франц.).

25

так называемый (франц.).

26

оставьте меня, мой друг (франц.).

27

вы видите (франц.).

Глава четвертая

Хромоножка

I

Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете Николаевне. Мы вошли почти вместе: я тоже явился сделать мой первый визит. Они все, то есть Лиза, мама́ и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и спорили. Мама́ требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано, и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот. Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за Лизу и стал уверять, что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была больна и с трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то что Лизу всегда побаивались. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от удовольствия и, проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему, любопытно его рассматривая.

Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она подвела его к мама́.

- Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин Г - в, большой друг мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вчера тоже познакомился.

- А который профессор?

- А профессора вовсе и нет, мама́.

- Нет, есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно, вот этот, - она брезгливо указала на Шатова.

- Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г - в служит, а господин Шатов - бывший студент.

- Студент, профессор, всё одно из университета. Тебе только бы спорить. А швейцарский был в усах и с бородкой.

- Это мама́ сына Степана Трофимовича всё профессором называет, - сказала Лиза и увела Шатова на другой конец залы на диван.

- Когда у ней ноги распухнут, она всегда такая, вы понимаете, больная, - шепнула она Шатову, продолжая рассматривать его всё с тем же чрезвычайным любопытством и особенно его вихор на голове.

- Вы военный? - обратилась ко мне старуха, с которою меня так безжалостно бросила Лиза.

- Нет-с, я служу...

- Господин Г - в большой друг Степана Трофимовича, - отозвалась тотчас же Лиза.

- Служите у Степана Трофимовича? Да ведь и он профессор?

- Ах, мама́, вам, верно, и ночью снятся профессора, - с досадой крикнула Лиза.

- Слишком довольно и наяву. А ты вечно чтобы матери противоречить. Вы здесь, когда Николай Всеволодович приезжал, были, четыре года назад?

Я отвечал, что был.

- А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?

- Нет, не был.

Лиза засмеялась.

- А, видишь, что и не было совсем англичанина, стало быть, враки. И Варвара Петровна и Степан Трофимович оба врут. Да и все врут.

- Это тетя и вчера Степан Трофимович нашли будто бы сходство у Николая Всеволодовича с принцем Гарри, у Шекспира в "Генрихе IV", и мама́ на это говорит, что не было англичанина, - объяснила нам Лиза.

- Коли Гарри не было, так и англичанина не было. Один Николай Всеволодович куролесил.

- Уверяю вас, что это мама́ нарочно, - нашла нужным объяснить Шатову Лиза, - она очень хорошо про Шекспира знает. Я ей сама первый акт "Отелло" читала; но она теперь очень страдает. Мама́, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.

- Доктор приехал, - появилась в дверях горничная.

Старуха привстала и начала звать собачку: "Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной".

Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.

- Не хочешь? Так и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени-отчества, - обратилась она ко мне.

- Антон Лаврентьевич...

- Ну всё равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Не провожайте меня, Маврикий Николаевич, я только Земирку звала. Слава богу, еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.

Она сердито вышла из залы.

- Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь, - сказала Лиза и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда. Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.

II

Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом деле только литературным. Не знаю почему, но мне всё думалось, что она звала его за чем-то другим. Мы, то есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят очень громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили в совет. Всё состояло в том, что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению, книги, но по совершенной неопытности нуждалась в сотруднике. Серьезность, с которою она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила. "Должно быть, из новых, - подумал я, - недаром в Швейцарии побывала". Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в землю и без малейшего удивления тому, что светская рассеянная барышня берется за такие, казалось бы, неподходящие ей дела.