Страница 58 из 60
- Один из
вопросов, которые касаются нас всех — это путь к
вере. Мне хотелось бы спросить, как Вы сами
вступили на этот путь: было ли это внезапным
прозрением или постепенным паломничеством?
Я не могу сказать, чтобы это было
постепенным паломничеством, в том смысле, что в
паломничестве можно отметить различные
развивающиеся стадии. Но вместе с этим, говорить
о том, чтобы это было внезапным прозрением —
несправедливо, потому что была целая предыстория
детства, переживаний ранних лет, которые,
наверное, в какой-то момент сыграли свою роль.
Дело в том, что я провел большую часть
своего детства в Персии, где мой отец был
консулом до революции. И из этой эпохи я помню,
что мы с бабушкой по вечерам молились; молились
какие-нибудь полторы минуты — детские молитвы,
которые я и сейчас помню: “Спаси, Господи, папу,
маму, бабушку, дядей, братьев, сестер и дядю
Кирилла” (который был на войне). И это было все.
Поэтому религиозное воспитание было очень
элементарное. Когда в 1920 году мы выехали из
Персии, все это прекратилось, потому что,
во-первых, мы блуждали долго, в течение трех лет,
пока не осели во Франции; затем я жил в
школе-интернате, где не было никакого
религиозного воспитания, и когда я попадал домой
в субботу к вечеру, с тем чтобы уйти в воскресенье
после обеда обратно в школу, конечно, не было речи
о том, чтобы меня возить в церковь и убить
единственные свободные часы, которые только
были. Меня раз в год, в Великую пятницу, возили в церковь с
намерением и в надежде, что я как-нибудь что-то
переживу. Но, к сожалению, я не был специально
религиозно-настроенным мальчиком и обнаружил
замечательное свойство в себе: стоило мне,
вступив в церковь, глубоко вздохнуть ладаном, я
немедленно падал в обморок и меня увозили домой.
Вот к чему сводилась вся моя
религиозная жизнь до момента, когда (мне было
тогда лет четырнадцать) мы впервые нашли
квартиру, где моя мать, бабушка и я могли жить
вместе. До этого мы кочевали. И вот тогда
случилось для меня что-то совершенно
неожиданное. До этого жизнь была трудная, и мое
представление о жизни было таково, что жизнь —
это джунгли, наполненные опасностями; каждую
минуту надо защитить свою жизнь или хотя бы не
дать себя очень смять; были вопросы о том, что надо и
поесть, и где-то поспать, и все время была
необходимость за что-то или против чего-то
бороться. А тут вдруг я обнаружил, в пределах
нашей маленькой квартирки, счастье. И вот
этого счастья я испугался больше, чем я боялся
всех трудностей жизни. Потому что я тогда не
верил в Бога — то есть не активно, а просто Бог не
существовал для меня, Он не был ни в какой мере
частью моей жизни; я не верил ни во что особенно,
потому что я был тогда все-таки очень молод, и
каких-то общественных идеалов у меня не было. Я
чувствовал себя русским и страстно-русским, это
единственное, что у меня было. И вдруг оказалось,
что счастье — это отсутствие борьбы, отсутствие
движения, что это какой-то застой. И я
действительно ужаснулся; ужаснулся тому, что
можно прожить целую жизнь без содержания, без
цели, счастливым: нечто вроде того, как если бы
мне предложили лакать сливки до скончания века.
Это переживание оказалось для меня более
страшным, чем все то, чего я боялся или имел
случай бояться в прошлом. И это пустило в ход
целый процесс, который, вероятно, где-то у меня
таился, но который наружу не выходил, не
вылупливался.
Я тогда был участником русской
молодежной организации, страстно русской,
готовившей нас к возвращению в Россию со всем
богатством знаний, опыта, которые мы только могли
приобрести на Западе; и в этой организации был
священник, которого я избегал, потому что не
ожидал от него ничего хорошего. Как-то Великим
постом стали нас собирать со двора, где мы играли
в волейбол, что составляло мою главную страсть в
жизни. И мой начальник мне сказал: вот, приехал
священник, с вами будет беседовать... Я
возмутился, говорю: для чего мне священник? Я в
Бога не верю, слышать о Нем не хочу; погода
хорошая, я хочу играть на дворе... Мой начальник
оказался очень умным человеком; он мне не стал
доказывать, что-де для твоей души это будет
полезно, — потому что я бы ему ответил, что
души-то у меня, может, и нет. Но он мне сказал:
знаешь, ты не можешь так подвести нашу
организацию. Подумай: если все вы откажетесь, чтo он о нас разнесет по Парижу!.. И
из одной лояльности к организации я решил пойти:
не слушать, а пойти сидеть. Я выбрал удобный угол
на диване и устроился поуютнее не слушать, а
думать. Но, к сожалению, священник этот говорил
слишком громко и врывался в мои мысли, и мне
пришлось сколько-то уловить из его слов. И эти
слова меня так возмутили, что по окончании беседы
я решил, не возвращаясь ни к каким играм, ехать
прямо домой, чтобы проверить, правду ли он сказал
о Евангелии, о Христе — или нет. А говорил-то он, в
общем, правду, только такую правду, какую
подросток четырнадцати лет, которого готовят на
боевую жизнь, нелегко воспринимает. Картина
Христа была слащавая: Он был смиренный, Он был
кроткий, Он был любящий, Он был добрый — ничего не
было такого, за что ухватиться мальчику: картина,
подобная описанию христианства у Ницше как
религии рабов.
Я поехал домой, спросил у матери, есть
ли у нее Евангелие; у нее таковое оказалось, и я
отправился в свою комнату читать. Но я был ленив и
сообразителен, поэтому я первым делом посмотрел:
одно Евангелие или несколько. И обнаружив, что их
несколько, я решил прочесть, конечно, самое
короткое, потому что не ожидал ничего хорошего от
Евангелия и решил, что терять время на
шестнадцать глав Евангелия от Марка выгоднее,
чем на длинные Евангелия от Матфея, Луки или
Иоанна. И вот тут я попался. Я встретился с тем,
что можно было бы в шутку назвать Божией
хитростью, Божией находчивостью. Потому что это
Евангелие было написано в первом веке апостолом
Марком по воспоминаниям и словами апостола Петра
именно для таких маленьких дикарей, как я, — для
римских хулиганов, в сущности, для римских
юношей-язычников. Оно написано ярко, сжато и
интересно.
Но тогда случилось нечто более
интересное, более значительное для меня, чем быть
убежденным убедительным текстом. Вы, может быть,
скажете, что уже в то время у меня мысли не так
работали, — это мне уже говорили, поэтому я без
стеснения это исповедую; но случилось вот что.
Пока я читал Евангелие от Марка, между первой
главой и началом третьей вдруг я ощутил, что по ту
сторону стола, перед которым я сижу, Кто-то стоит
невидимо, но абсолютно ощутимо. Подняв глаза, я
ничего не увидел, ничего не слыхал, никаких
чувственных ощущений у меня не было, но была абсолютная
уверенность, что по ту сторону стола стоит Иисус
Христос... Я тогда остановился, и во мне быстро
промелькнул целый ряд переживаний и мыслей: если
Христос стоит живой по ту сторону этого стола,
значит, Он действительно все то, что о Нем говорят
Евангелия и что проповедует Церковь. И с этого
начался для меня целый переворот.
Я потом начал обнаруживать одну вещь
за другой. Я обнаружил в Евангелии вещь, которая
переменила все мое отношение к людям, а именно:
что Бог — Творец всех и что Он всех сотворил по
любви, призывая всех Его познать, разделить с Ним
Его жизнь и стать Его детьми. И я помню, как на
следующее утро я вышел на улицу, где раньше видел
вокруг себя только потенциальных врагов,
возможную опасность, и теперь смотрел в каждое
лицо и каждому мне хотелось закричать: а ты
знаешь, что ты Богом сотворен по любви, ты знаешь,
что Он тебя любит? Ты знаешь, что мы все между
собой — братья и сестры? И ты можешь делать из
меня, что хочешь, можешь меня измучить, прогнать,
лишить всего — я тебя все равно буду любить, потому что
теперь я знаю, кто ты такой... Это было первое мое
открытие.
Второе открытие было немножко позже,
когда я прочел в Евангелии от Луки рассказ о
блудном сыне и был поражен в этом рассказе тем, с
каким уважением, как вдумчиво, как серьезно Бог
относится к человеку: человек для Него не раб, не
слуга, он для Бога свой, родной, и Бог не согласен
с нами установить отношения ниже равенства —
конечно, того равенства, какое может быть между
Богом и человеком; но О н нас призывает быть Его
сыновьями, дочерьми, равными...