Страница 54 из 60
было есть, неоткуда было почерпнуть вдохновение
и радость к жизни, негде было учиться, негде было работать — и нам
Запад это дал. И в обмен на земное, что мы от
Запада получили, в обмен на культуру, которой
сейчас на Запасе около двух тысяч лет или больше,
мы приносим самое великое, самое драгоценное, что
у нас есть: нашу веру; веру как мировоззрение,
веру как смысл, веру как вдохновение. Это наш долг
и это наша радость. Вот почему я говорил, что мы
так устремлены разделить с Западом все, что
тысячелетняя история России и двухтысячелетняя
история всемирного Православия нам дали: опыт
святых, правду и истину, Евангелие, увиденное
через чистое сердце великих подвижников, и
сознание правды Божией, которая должна
восторжествовать на земле.
Да, мы должны давать; и это
относится ко всем: и в России, и на Западе, и во
всем мире нам поручено делиться небесным
сокровищем с людьми, которые, может быть, забыли
небо, но которые без него не могут жить,
задыхаются на земле, с людьми, которым надо
встретить Бога, потому что иначе человеческое
общество слишком бедно, слишком тускло, слишком
бессмысленно и бесцельно. Вот почему я с таким
убеждением говорил, что мы не только должны, но мы
можем дать Западу то, что Запад в
значительной мере, во всяком случае, судя по
моему опыту и по моему убеждению, утратил за
столетия.
И теперь, после того как
мы говорили о жизни, мне хочется сказать о смерти.
Запад смерти боится; не только неверующие,
которые за смертью не видят ничего и поэтому
держатся за эту жизнь, ибо ничего другого они не
ожидают, но даже и верующие. Особенно это
чувствуется здесь, в Англии; до последнего десятилетия о
смерти было как-то неудобно говорить; это была
закрытая тема. Когда кто-нибудь умирал, это не то
что замалчивали; горе, конечно, было горем: мать,
потерявшая сына, жена, потерявшая мужа, плакали,
разрывались душой, как всякий человек, но смерть не
осмысливалась, боялись заглянуть ей в лицо.
Одна из самых
замечательных вещей в нашем Православии — это
похороны при открытом гробе. На Западе
неисчислимое количество людей никогда не
заглянули в лицо усопшего человека. Они
встречаются со смертью только в виде гроба. До
этого они ухаживают за больным, видят его
страдание, ужасаются, порой, тому, что ему
приходится пережить и душевно, и телесно, а когда
приходит смерть, этот человек оставлен на
попечение тех, кто его уложит в гроб и
отнесет этот гроб или в
храм, или в крематорий, или на кладбище. Открытый
гроб — откровение для западных людей;
откровение, потому что они могут заглянуть в лицо
усопшего человека и увидеть не ужас, а величие
смерти.
Я вспоминаю один случай.
Сколько-то лет тому назад в одном английском
городке, после довольно многих лет острого
страдания, скончалась прекрасная бабушка. Ее сын
был русский, жена этого сына — англичанка. Это
были мои друзья; я к ним приехал, как только узнал
о смерти бабушки. И вот вижу: все сидят в гостиной, а детей
нет. “Где же дети?” — “Мы их услали из дому”. —
“Почему?” — “Но как же им быть в одном доме с
мертвой бабушкой!” — “А почему же нет?” — “Но
ведь это может их потрясти на всю жизнь, они будут
душевно больны!..” Я долго спорил и, в конечном
итоге, добился, чтобы детей вернули домой. Мать
мне сказала: “Хорошо, возьмите их в комнату, где
лежит их бабушка, и пусть на вас будет
ответственность за то, что они переживут". Я
этих детей взял (мальчику было пять лет, девочке
— семь); мы
вошли; в комнате царила та торжественная тишина,
которая окружает усопшего; было
сверхъестественно тихо. Девочка посмотрела в
лицо своей бабушки, которую она годами видела в
страдании: морщины расправились, лицо было
светлое, спокойное, изумительно красивое; и
девочка сказала: “Так, значит, это смерть!”. А
мальчик прибавил: “Как это прекрасно!”.
Разве это не более
здоровое начало в восприятии того, что такое
смерть, чем ужас? А ужас может быть,
действительно, величайший, потому что в моем
споре с родителями я их спросил: “Но почему вы
думаете, что дети должны так испугаться смерти?”
Их мать мне ответила: “Они знают, что такое
смерть”.— “Каким это образом они знают, что они
могут знать о смерти?” — “Они видели несколько
дней тому назад маленького зайчика,
растерзанного кошками в нашем саду”. И ведь
подумайте: если бы я им не показал бабушку,
лежащую в этом дивном покое смерти, они всю жизнь
думали бы, что смерть — это неизъяснимый ужас
растерзанного живого тела, измученного,
изуродованного.
И вот это первое, что мы
можем представить западному человеку: приди,
посмотри!.. Часто наши западные посетители мне
говорят: “Но, конечно, вы своих детей не
подводите к гробу!?” — “Конечно, подводим, чтобы
они видели!” — “И что говорят дети?” — “То же
самое, что говорили
эта девочка и этот мальчик: Какая красота! Как он
спокойно лежит! Ему, значит, теперь уже и не
больно, и не страшно!”. И это остается на всю
жизнь. Единственное, что может испугать ребенка,
когда он поцелует в лоб усопшего, это внезапное
чувство холода: жизнь ушла. И ребенка надо
предупредить об этом, потому что иначе его
охватит страх перед этим холодным телом; а если
он поймет, то увидит только величие смерти.
И это тоже нечто, что мы
должны принести Западу: наше православное
зрение, наше православное переживание и
понимание смерти.
Одно из самых чудесных
богослужений в Православной Церкви — это служба
похорон. Я говорил о том, какое глубокое
впечатление может произвести на человека
лицезрение усопшего, ушедшего в Божественный
покой. А теперь я хочу сказать больше о самом
богослужении. Богослужение начинается словами,
которые можно произнести только из глубины
крепкой веры или напрягая все силы своего
доверия к Богу, перерастая себя; перед лицом
усопшего, перед гробом сказать: Благословен Бог
наш! — ответственное и страшное слово. Не
всякий может его сказать всем сердцем; ему
придется, порой, бороться с собой, потому что
боль, ужас не смолкают от веры. Благословен Бог
наш: благословен Он за жизнь, которую прожил этот
человек; но благословен Он и за его смерть.
Как же можно такие слова
произнести? Благословен Бог за жизнь — да! Ведь
мы собраны у этого гроба не потому, что умер
человек, а потому, что он жил, потому, что он в
нашей жизни оставил след, потому, что он посеял в
нашем сердце, в нашем уме семена, которые потом
взрастут. Но как же сказать Благословен Бог
перед лицом смерти? Когда Христос стоял перед
лицом Своей смерти, Он сказал Своим ученикам не
только то, что я уже упоминал: Никто Моей жизни у
Меня не отнимает, Я ее свободно Сам отдаю; Он
сказал и другое: Если бы вы Меня по-настоящему
любили, вы бы радовались за Меня, ибо Я отхожу к
Своему Отцу... Мы о смерти всегда думаем как о
разлуке, потому что мы думаем о себе и об усопшем;
мы думаем о том, что никогда больше не услышим
любимого голоса, никогда больше не тронем
любимого тела, никогда не погрузим свой взор в
дорогие нам очи, которые открывают всю глубину
человеческой души, никогда не будем больше жить
вместе с человеком той простой человеческой
жизнью, которая нам так дорога, которая так
драгоценна. Но мы забываем, что смерть является,
одновременно, встречей живой души с Живым Богом.
Да, уход от земли, уход от нас, хотя бы
относительный; но уход с тем, чтобы стать лицом к
лицу с Живым Богом, с Богом жизни, и вступить в такую полноту
жизни, которая никому не доступна на земле.
И вот об этом, сквозь
слезы, с раздирающимся от собственной боли
сердцем, мы можем радоваться за другого человека;
кончено время борения, страдания, искания; он
теперь в полном свете, он теперь видит то, чего он
искал, он теперь знает, он теперь живет — жизнь
победила. И вдохновляя нас на такие мысли, одна из
первых молитв, стих из псалма, говорит нам как бы
от имени усопшего: Жива будет душа моя и
восхвалит Тебя, Господи!.. Словно из гроба нам
посылает весть усопший: я жив, я вижу Бога, я вошел
в вечность, я не потерял жизнь, я из временного
вошел в вечное; из того, что можно у меня отнять,
вошел в то, чего уже никакая сила у меня отнять не
может...
И мы стоим перед этим
гробом с сердцем, полным скорби, со слезами; и
вместе с тем, таинственно сквозь боль созерцаем
эту величественную встречу Бога и человека,
момент, когда завершается весь человеческий