Страница 51 из 60
"Но как же вы тогда со мной сослужите?" —
воскликнул бедный священник. — "Бог, видя
чистоту твоего сердца, принимает твои молитвы и
жертвы", — ответили ангелы...
"Много таких, кто на
земле считал себя чуждым Церкви и кто в день Суда
обнаружит, что был ее гражданином; много и тех,
увы, кто мнил себя членом Церкви, и увидит, что был
чужд ей", — сказал блаженный Августин.
Итак, чтобы быть еретиком,
надо быть христианином или хотеть им быть! Иначе
можно быть только либо язычником, либо
отступником.
Не тех, кто говорил Господи,
Господи!, и даже не тех, кто говорил мы ели и
пили перед Тобою, Христос признает Своими, но
тех, которые творили волю Божию (Лк. 13,25-27).
Что же такое Православие,
и в чем заключается "парадокс Церкви"? Как
разрешается это напряжение между Абсолютом, не
могущим согласиться ни на какой компромисс, и
"становлением", постепенной победой Бога
Спасителя над погибшим миром?
Однажды в разговоре отец
Софроний [10] сказал
мне: "Никто не смеет назвать себя православным
в строгом, абсолютном смысле слова, ибо быть
православным означает знать Бога таким, каков Он
есть, и служить и поклоняться Ему достойно Его
святости". В этом отношении мы одновременно
находимся in patria et in via: в пристани и в пути. Все
совершено Богом и во Христе; но не все завершено
ни в нас, ни в мире. "Церковь — это не собрание
святых; это толпа кающихся грешников"; и
"кающихся" означает "обращенных к
Богу", как Петр, утопавший во время бури. Не
будет ли законным сказать, что там, где есть
познание Бога, там, где есть признание Христа
Господом — Духом Святым (1 Кор.12,3), где
наличествует отдача своей жизни и своей смерти
Господу, Православие — а, значит, и Церковь —
присутствует, как свет — ослепительный или
только мерцающий, как живая вода, напояющая сухую
землю, как дрожжи, квасящие все тесто, как кровь,
пробивающаяся в израненных тканях?
Как больно видеть Свет
затемненным, но как дивно видеть, что тьма не
может его ни заглушить, ни даже скрыть полностью!
Торжество Православия, которое мы празднуем в
начале Великого поста, это торжество, победа
Божия над нами, а не победа православных над
их противниками; и не надлежит ли нам ликовать о
присутствии, неуловимом для наших глаз, но
видимом и Богу, и ангелам Его, и святым, зародыша
Жизни среди семян смерти, здоровых клеток,
продолжающих жить среди омертвелых, гниющих или
раковых тканей? И не надо ли нам дорожить этими
зародышами Спасения больше, чем возмущаться и
отвращаться от признаков тяжелой болезни,
могущей убить тех, за кого Христос жил и жизнь
отдал? Архиепископ Алексий Дюссельдорфский [11] говорил, что Истина, Жизнь,
Церковь — как свеча, зажженная в бескрайнем мире:
она, как будто, согревает и освещает совсем малую
часть его, и, однако, во всей бескрайности
пространства тьма уже не совершенная. С тех пор,
как Христос одержал Свою победу, Дух пребывает в
мире — действенный, животворящий, побуждающий ко
спасению, зовущий, созидающий в сердцах людей,
которые ищут Абсолютного, каким бы именем они Его
ни называли, образ Живого Бога, хранящий угольки,
которые тлеют несмотря на вихри ересей и
расколов, раздувающий их, обновляющий пламя в
них.
Быть может, своевременно
будет сейчас напомнить об одном любимом образе
Л.А. Зандера из его смелой и мудрой книги, полной
надежды, веры и понимания и подвергшейся
несправедливой критике ("Vision and
Action") [13] . Он различает — в том смысле, в
котором апостол Павел говорит о различении
духов — три стадии в "разделении":
расхождение, неподвижность, схождение. В момент,
когда два убеждения сталкиваются, оба общества
могут лишь отвернуться друг от друга. Еще не
разойдясь, но стоя спиной друг ко другу и
обращенные к различным горизонтам, они могут
лишь взаимоотрицаться: еще столь близкие, они уже
на бесконечном расстоянии друг от друга, взгляды
их больше не могут встретиться; они не могут
больше, глядя друг другу в глаза, раскрыть душу,
свою и чужую.
Но годы молчания
проходят; с ними — и личные обиды; и остаются
только подлинные причины раздора; а над этими
причинами — воля антагонистов оставаться
верными Богу и Его правде. Тогда противники могут
обернуться друг ко другу, задать себе вопрос: а
что сталось с другом давних лет, который теперь
является символом ошибки, заблуждения? что в нем
осталось от его первозданной красоты? — спросить
себя об этом сначала с любопытством, а затем с
тревогой — не одолел ли дьявол тех, кто мыслили
себя верными Христу, как бы тяжки ни были их
заблуждения?.. Из тумана возникают неясные формы,
неясные звуки; язык, которого больше не понять,
слышится снова... А затем (просто ли это
любопытство или же более возвышенная забота о
судьбе "другого"), после стадии
неподвижности, общества движутся, влекутся друг
ко другу: кто ты? чем ты стал за все эти века
разлуки? чему ты научился? что ты понял? каким
представляюсь я тебе? ты — блудный сын уходящий,
или уже на возвратном пути? или ты еще на стране
далече? живешь ли ты там в обманчивой славе и
изобилии, окруженный ложными друзьями? или ты
одинокий, обнищавший и униженный? помнишь ли ты
еще Дом Отчий? можешь ли еще произнести священное
имя Отец!..? достиг ли ты до той степени
отчаяния, когда ты сможешь признать свои ошибки,
заблуждения и сделать тот шаг, без которого ты не
сможешь стать снова тем, чем всегда был для
твоего Отца: Сыном, Погибшей Овцой — но тоже и
Крестом страдания?
Не так ли раскрывают и
находят себя в наши дни христианские конфессии?
О, мы очень далеки от того единства, о котором
идет столько разговоров! Доктринальная чуткость
в неправославном мире притупилась, а
привязанность к концепциям, несовместимым с
евангельским благовестием (папские примат и
непогрешимость; Filioque [14] ; доктринальный и духовный
антипаламизм; "теория ветвей" в Церкви;
предопределение; спасение одной только верой)
остается крепкой. Но неправославные общины
начинают узнавать себя в Православии. Надо ли
этому удивляться? Мы ведь — их собственное
прошлое; тогда как они не являются ни нашим
"настоящим", ни нашим "будущим"...
Нам надлежит
вглядываться в ростки жизни, в то, что в этих
исповеданиях есть от подлинной истины, и не
смешивать ересь, раскол и отступничество... Нужно
помнить две вещи, которые мы легко забываем:
во-первых, что древние и новые ереси были
осуждены справедливо, но что слишком часто не
было дано никакого ответа на проблемы —
философские, богословские и нравственные, — из
которых они родились; ибо ни одно заблуждение не
родилось просто от недоброй воли. И, во-вторых,
нельзя забывать, что часто мы отделены друг от
друга языком, словоупотреблением и что зачастую
выражения родственные, а то и одинаковые
обозначают понятия разные до несовместимости:
дух искажается буквой.
Нельзя также никогда
забывать, что мы легко и естественно
рассматриваем нашу веру и практику в целом как
"меру" Православия, тогда как столько вещей,
которыми мы дорожим, — только преходящее, а то и
случайное человеческое отражение абсолютной
реальности.
Евнуху достаточно было
признать Христа своим Спасителем для того, чтобы
быть крещенным (Деян. 8, 26-39). Не требуем ли мы от
тех, кто хочет вернуться к вере отцов, чтобы они
стали греками, русскими или еще чем-то? Не требуем
ли мы от них больше, чем мы ждем от своих
единоверцев по рождению? Сколько православных по
имени живет суевериями, несовместимыми со
здоровой верой, блуждает где-то между
невежеством и ересью, появляется в церкви только
на собственные крестины, свадьбу и похороны, —но
они "по праву" ссылаются на свою
"православность" для того, чтобы получить
таинства Церкви, в которых мы отказываем
(справедливо, и должны отказывать) тем, кто
принадлежит к другой христианской общине... И не предаем ли мы сами
Христа нашим образом жизни (Рим.2, 24), не
отрекаемся ли мы всенародно от Его благой вести,
когда попираем Его заповеди: не есть ли это
отступничество на деле (1 Ин. 2, 9)?
Церковь едина; и на земле
это — Православная Церковь, святая святостью
Божией в ее Богочеловеческой природе, в ее тайне,
но несущая то, что свято, в глиняном сосуде;
знающая Бога своего в созерцательном безмолвии;
лепечущая свое свидетельство, из столетия в
столетие, словами, хотя для человеческого языка и