Страница 38 из 60
с ним поплачет; или, в лучшем случае, на какой-то
недлительный срок проснется настоящее сострадание, но как
это недолго длится! Вот, человек посидел с
полчаса, с час, несколько часов, потом он уходит; и
как только он за дверью, как только он на улице, он
уже свободен от этого горя, это горе уже только
воспоминание. Другой человек в этом горе остался
весь, погруженный, растерзанный; а его посетитель
понес его горе с ним немножечко, и теперь может
дышать свободно.
Это очень похоже на то,
как люди приходили посмотреть на страшное
зрелище, на казнь. Среди них были разные люди.
Одни надеялись, что Христос, как к тому Его
призывали Его враги, сойдет со креста, докажет
Свое Божество, одержит победу, станет царем,
разметает Своих врагов, и можно будет верить с
уверенностью, без риска и стать в ряды Его
учеников — теперь, когда уже все ясно... Это
столько раз случалось в истории. Первое
поколение христиан было гонимо, их было мало, и
они были, как кремень, крепки; потом гонение
прекратилось, и люди, которые с краю были задеты
проповедью Христа, прибились к Церкви. А потом
Церковь, вера христианская стала верой
византийского императора — и тогда толпы
хлынули. Многие ожидали, вероятно: если сойдет со
креста, тогда можно Ему последовать, можно
разделить Его победу... Об этом думали даже Его
ученики Иаков и Иоанн; когда Христос им говорил о
том, что с Ним должно произойти, на пути в
Иерусалим они подошли, прося, чтобы им было дано
сесть по правую и левую руку победившего Христа в
Царстве Божием. Христос их спрашивает: можете ли
пить Мою чашу, креститься Моим крещением? — то
есть: можете ли разделить всю Мою судьбу? И на их
ответ: Можем! — Он говорит: вы все со Мной
разделите, но дать вам сесть по правую и левую
руку от Меня — не от Меня зависит... Это значило:
будьте вы верны Мне до конца: разве вы Богу не
можете поверить, что и Он будет верен?..
Это обращено ко всем нам,
как было обращено безмолвно со креста ко всем
тем, которые ждали явления победы для того, чтобы
примкнуть к Победителю: вы готовы разделить со
Мной Мою крестную земную участь? вы готовы пройти
тем путем, которым Я иду, путем жертвенной любви,
забывающей себя, имеющей заботу только о том,
чтобы люди поверили в
Божию и стали
Божиими людьми?..
А были, верно, другие люди
в этой толпе у Голгофы, которые были в сердце
ранены Христовыми словами, проповедью, чудесами,
в конечном итоге — Его образом и которым страшно
было: а вдруг все это правда!? Потому что если все
это правда, то надо все менять в жизни, продолжать
жить так, как я жил доселе, нельзя; нельзя жить для
себя, нельзя жить для малого круга своих, надо
признать своим самым близким ближним того
человека, который во мне больше нуждается; надо
научиться любить, то есть жить другим и для
другого. Стояли, думали: если умрет Христос на
кресте, то, значит, все это мечта, все это
нереально и, значит, можно жить, как жили до сих пор, можно жить
безответственно, хищнической, сосредоточенной
на себе и на своих жизнью; тогда этот ужас любви,
требующей всего, может быть отстранен... И стояли,
и с надеждой ждали, что умрет Христос. Разве мало
таких людей теперь, и разве нет в каждом из нас
чего-то от этих чувств: если бы только можно было
то или другое изречение евангельское ослабить
каким-нибудь объяснением, отстранить какими-то
доводами, если можно было бы Евангелие сделать
легким, не требующим напряжения всех сил и отдачи
себя той силе, которая может совершить
невозможное человеку!? Разве в нас нет подобных
поползновений? Да если бы их не было, то мы и не
грешили бы; тогда воля Божия была бы нашей волей,
Божия правда — нашей правдой, Божия жизнь —
нашей жизнью!.. Наша греховность именно тем
обуславливается, что мы все время стараемся,
умудряемся ослабить действие каждого слo ва, а словa ,
которые не допускают ослабления, — забыть,
отложить: это не для меня! Это для сильных, это для
святых!.. А Евангелие сказано каждому; благая
весть провозглашена для каждого; вся благая
весть — о том, что каждый из нас призван жить всей
жизнью Божией и что каждый способен на это, лишь
бы он дал Богу простор и свободу действовать.
Первое слово благовестия
— это рождество Христово. Он пришел к нам, чтобы
показать, как человек приходит, кем он является
на земле: сплошной любовью, отдающейся
беззащитно, уязвимой, никогда не слабеющей,
отданной до конца. Сколько говорят о невинности,
о святости младенчества и детства, как легко люди
умиляются над ребенком; а ребенок нам поставлен
Христом как образ того, чем мы должны быть:
доверием до конца, бесстрашием, любовью, чистотой
сердца, беззащитностью... Вот о чем нам говорит
Рождество Христово. Бог стал человеком и явил нам
Себя не в Своем величии, а в изумительной Своей
любви. Что же нам делать в ответ на это? Любовью
Божией мы спасены; разве этого недостаточно,
чтобы ответить Богу ликованием, радостью,
ласковой и благодарной любовью? А если
благодарной любовью, то надо, чтобы вся наша жизнь была
построена так, чтобы она была Богу радостью,
чтобы Он видел из всех наших мыслей, чувств,
волеизъявлений и поступков, что Он не напрасно
нас возлюбил, не напрасно родился в мир, не
напрасно жил, не напрасно учил, не напрасно
страдал, не напрасно умер, не напрасно измерил
глубины ада; что все это не напрасно было, что все
это нашло отклик в наших душах, выражающийся всей
жизнью...
В одном памятнике
немецкой протестантской письменности 16-го века
есть две части; в первой части говорится о Боге, а
во второй части говорится о том, что мы
(некрасиво, как мне кажется) называем своими
"обязанностями" перед Богом, перед собой,
перед ближним, перед обществом. Обязанность —
холодное слово, оно значит — связанность, оно
значит — несвобода поступить иначе; а наша
радость именно в том, что мы свободны так
поступать. И вот все это собрано под одним
заглавием: "О благодарности к Богу". Если Бог
действительно таков, значит, вся наша жизнь
должна быть сплошной благодарностью,
воплощенной в нашей мысли, в нашем сердце, в нашей
воле, в каждом нашем действии... Подумаем обо всем,
о чем я сейчас говорил: о Боге, о Его неизмеримой
красоте и Его неизмеримой любви, и о том, как бы
каждый из нас мог эту свою благодарность
выразить в условиях своей жизни, своего возраста,
своего здоровья, своего положения, во всех
условиях жизни, которая его окружает; как из этой
жизни сделать радость Богу, радость людям и
спасение.
Эту вторую беседу я хочу посвятить людям,
точнее, одному святому русской земли и одной
женщине, которая никем сейчас не вспоминается,
кроме двух людей, чью жизнь она спасла, и очень
немногими, кто об этом знает. Попутно вспомянутся
и другие люди. Но мне хотелось бы привести пример
этих людей, несмотря на то, что они несоизмеримо
выше нас, и несмотря на то, что, в общем, мы
неспособны выполнить то, что они выполнили;
привести их для того, чтобы у нас перед глазами
были примеры родных нам, русских людей, которые
по цельности и по простоте своей веры сумели быть
действительно подобными Христу: в том смысле, что они сумели
сознательно и очень ярко, как мне кажется,
воплотить в своей жизни то, чему учил Христос и
словом, и примером. Над житиями святых стоит
задумываться, потому что мы о святых, большей
частью, думаем, как о людях, которые уже
прославлены, как о людях, которые уже являются
предметом нашего почитания. Но за десятилетия до
того это были такие же простые люди, как все мы:
они были младенцами, подобными и нам, и Христу;
были детьми, играющими, простыми, незатейливыми;
из них некоторые были благочестивыми, некоторые
вовсе не были благочестивыми в ранние годы; они
росли; и в какой-то момент их души коснулось
какое-то слово, которое Бог произнес и которое
они сумели услышать. Это могла быть заповедь, это
могло быть просто изречение Спасителя Христа,
это мог быть рассказ из Евангелия или из житий
святых. И это слово так ярко расцвело в их душе,
что они всю жизнь сумели построить на нем. Мы
слышим Евангелие из недели в неделю, читаем
Евангелие изо дня в день, участвуем в
богослужениях, восхищаемся святыми, прославляем
их, изумляемся подвигу современных нам
мучеников; но это очень мало меняет нашу жизнь. Мы
рукоплещем святым, как будто они проходят на
сцене истории перед нами, а мы — зрители; но мы не