Страница 32 из 60
другому; нам надо уметь пережить тяжесть греха,
понять, что грех делает из нас, измерить его
разрушительную силу; и, одновременно, нам надо
научиться тому, что можно вернуться к Богу, но не
просто надеясь на то, что "сойдет", что Бог —
любовь, что Бог милостив, что Он все простит. Да!
Он все простит; но, как сказал Серафим Саровский
кому-то: Бог простит все — но ты посмотри, какой
ценой... Какой ценой? — ценой воплощения Живого,
Всесвятого Бога в мир греха, в падший мир, в мир
смерти, в мир страдания, в мир измены; ценой
тридцатитрехлетней жизни среди людей, из которых
очень немногие искали Бога безусловно; ценой
того, что мы слышим и видим во время Страстной
седмицы: ценой ужаса Гефсиманского сада, смерти
на кресте — нашей смерти; ценой
Богооставленности: Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты
Меня оставил?; ценой сошествия во ад, в последнюю
отверженность... Вот чего стоит Богу наш грех, вот
чем мы пренебрегаем, когда остаемся
нераскаянными и спокойно примиряемся с тем, что
мы грешим "как все". Разве же это извинение?
Разве то, что весь мир изуродован, оправдывает
уродство каждого из нас?
Или, порой, говорят:
больших грехов у меня нет, все мелкие... А разве
множество мелких грехов не так же разрушительно,
как один большой грех? В жизни одного из русских
подвижников XIX века случилось следующее. К нему
пришли две женщины. Одна убивалась, что совершила
страшный, как ей казалось, непростительный грех.
А другая, пожимая плечами, говорила: Ну да,
батюшка, грешна! как все! мелкими грешками... И
подвижник им дал каждой по задаче: той, которая
совершила один грех, удручавший ее до отчаяния,
он велел найти в поле самый тяжелый булыжник,
который она могла бы поднять, и принести ему. А
другой женщине он велел собрать в фартук как
можно больше камушков, которые ей приглянутся.
Через некоторое время обе вернулись. Тогда
подвижник сказал обеим: а теперь пойдите и
положите то, что вы принесли, точно в то место,
откуда взяли... Та женщина, которая принесла
громадный камень, легко разыскала его след в поле
и в одно мгновение его поставила в то положение, в
котором он был с самого начала. А другая через
несколько часов вернулась и говорила: как же я
могу, — они не оставили никакого следа за собой;
все камни у меня в фартуке... И тогда старец ей
сказал: вот видишь, твоя подруга совершила один
грех, но она пошла и оставила его в поле; а ты, с множеством
своих мелких грехов, не можешь от них
отделаться... Вот почему Христос нам говорит, что
мы должны научиться быть верными в малом: как бы
не собрать такое количество мелких, будто бы,
грехов, от которых мы не сумеем никогда
отделаться...
Мы сейчас помолчим
немного, посидим тихо, и затем помолимся вместе и
проведем общую исповедь; и будем держать друг
друга любовью, состраданием в этой исповеди,
каждый перед судом совести и Бога; но с жалостью,
с болью о каждом другом человеке, и не только о
нас, здесь собравшихся, но и о тех, которых здесь
нет, которых здесь не может быть, потому что у них
нет веры, потому что у них нет надежды, потому что
они не нашли еще своего пути в жизни... А когда я
произнесу отпустительную молитву (как Христос
говорил: Отпускаются тебе твои грехи; иди с
миром, но впредь не греши), принимая прощение
Христово, будем помнить, как дорого обходится
Богу Его принятие нас, Его прощение нам...
[1] Беседа во время
великопостного говения. Лондон, март 1977 г.
Гонение (в общепринятом значении) — подготовка к
Причастию, включающая присутствие на
богослужениях, пост, углубленное самоиспытание.
В практике прихода, руководимого митрополитом
Антонием, это день, посвященный духовной беседе,
совместному размышлению,
молитве, общей исповеди; эти говения проводятся
ежегодно Рождественским и Великим постом на
русском и английском языках.
[2] Святой Андрей,
архиепископ Крита (ок. 600 - ок. 740), византийский
гимнограф и проповедник; его наиболее известное
произведение — Великий покаянный канон —
читается за богослужением во время Великого
поста.
[3]
Виргил Георгиу (191б-1992) — румынский франкоязычный
писатель, с 1948 г. живет во Франции, с 1963 года —
православный священник.
О воплощении Христовом
I
Рождество приходит к нам
почти незаметно. К Пасхе нас готовит Великий
пост, в нем мы слышим призыв к строгому посту, к
углубленной молитве, к примирению со своей
совестью, с Богом, с нашими ближними, призыв
ожить, проснуться. И мы не замечаем этого, когда
приближается время Рождества Христова, несмотря
на то, что церковный устав предусматривает такой
же длительный, такой же строгий пост. Но он не
вошел в наши обычаи; и Рождество, самый праздник и
самое событие, входит в нашу жизнь так же еле
заметно и мало величественно, так же внезапно,
как оно случилось на земле для тех людей, которые
были современниками Христа. Чтения [2] , которые предшествуют
Рождеству по воскресным дням, нас к нему не
готовят специально, особенно. И вдруг перед нами
навечерие, канун, и вдруг раскрывается Рождество.
Не так ли было тогда? Весь
мир был в глубоком смятении во всех отношениях.
Политическая власть Рима распространилась на
весь тогда известный мир; а вместе с тем, в центре
этого мира, в самом Риме, в лице самих
императоров, в лице всей его могущественной
структуры эта власть колебалась и была готова
рухнуть, потому что вдохновение, которое
создавало древний Рим, вымерло, вера в древних
богов не только потускнела, но так заколебалась,
что ничего почти от нее не осталось.
А в еврейском мире была
трагедия: вся земля, которая когда-то была как бы
богопосвященным уделом, оказалась порабощена,
под властью язычников римлян. И разделение было
среди евреев, и ожидание было, и было чувство, что
чего-то не хватает... Не похоже ли это на наш мир,
где древние устои заколебались, где вера и среди
христиан, и вне христианского мира, ставится под
вопрос, где все человеческие отношения
колеблются?..
И никто не ожидал, что
именно в это время смущения, смуты, беспорядка,
когда мир не был устремлен ввысь, когда мир не был
устремлен вглубь, когда все казалось
поверхностно и разбито — в этот момент Господь
вступит в мир. То, как мы ожидаем Рождество
Христово, очень напоминает именно эту
внезапность, эту неожиданность прихода Божия,
когда меньше всего можно было этого ожидать. Это
было время, правда, большой внутренней тоски
человечества; но тоски неопределенной, как и
теперь. И вот Господь вошел в мир, в одно
мгновение вошла любовь Божия и вошел смысл, Слово
— то Божие Слово, Которое есть самый смысл
мироздания. И опять: кто это заметил? Христос
пришел на землю, Бог воплотился, так же как семя
падает на почву, на землю, уходит вглубь; малое
семя, никем незамеченное, кроме немногих. И проходит долгое
время, пока это семя прозябнет, пока это семя
начнет давать плод.
Как это дивно и трагично...
Так это было тогда, но так оно есть и теперь. Я
говорю “теперь” не только о тех, которые не
знают о Рождестве. Недавно вполне культурный,
нормальный человек мне сказал: “Причем здесь
Христос в эти рождественские дни?” — “What has Christ to
do with Christmas?” В этом праздновании ничего не
осталось от Рождества Христова — только
языческий праздник. И это не единичный случай. Но, может быть, более
грустно то, что мы, верующие христиане, вступаем в
праздник Рождества в одно мгновение, когда
начинается служба, и так же из него выступаем,
когда служба кончена, не отдавая себе достаточно
отчет в том, что же случилось. И мне хочется на
этом остановиться.
Каждый из нас вступает в
мир из полного небытия; как говорит Евангелие от
Иоанна, по человеческой воле, а порой по
человеческой похоти (Ин 1:13). Мы рождаемся
неспрошено, часто мы рождаемся, можно сказать,
случайно, нежеланно или как плод общего желания,
чтобы были дети в семье. Как грустно такое начало!
Рождение человека должно быть делом такого
глубокого благоговения, такой духовной
подготовки родителей, семьи к тому, чтобы в мир
родился человек, чтобы новый образ Божий воссиял
в потускневшем мире, чтобы новая икона
раскрылась... И вот мы рождаемся в этот мир из
небытия с призванием быть Божиим образом,
отблеском Божественной славы, Его сиянием, чтобы
через нас Божественное вступило в мир, чтобы
через нас Божественное этот мир преобразило,