Страница 19 из 60
состоит из отдельных частей, которые плохо между
собой соединяются), в такой непостижимо-дивной
простоте и цельности, но в таком бездонном
богатстве отношений, чувств и взаимных
положений.
И этим, мне кажется,
объясняется то, что мы провозглашаем как первую
нагорную заповедь, то есть как первое блаженство:
Блаженны нищие духом, ибо тех есть Царство
Небесное (Мф. 5, 3). Если сначала непродуманно
произнести эти слова: как можно при нашем
человеческом опыте, изнутри того страдания, того
ужаса, который представляет собой история мира и,
часто, жизнь отдельного человека, как можно
совместить блаженны и нищенство? Мне кажется
— так: для того чтобы найти радость этого
блаженства, надо понять, что ничего во мне нет
моего собственного. Я создан без моего согласия.
Бог мне велел Гряди! или, вернее, Господь меня
призвал и сказал: Гряди ко Мне — с открытыми
объятиями. Тело мое, моя душа, все, что только во
мне есть, — дар Божий, не мое, мне не принадлежит.
Мы опытно, житейски знаем, что достаточно
маленькому сосуду прорваться в мозгу самого
великого человека, — и он становится, как царь
Навуходоносор, словно зверь, без ума, теряет
человеческий образ и человеческое достоинство
(Дан. 4, 30). Мы знаем все из опыта, что перед лицом
горя даже самого близкого, родного, любимого
человека иногда наше сердце остается каменным,
мы не можем его подвигнуть к состраданию, к ласке,
к любви; мы знаем все это, и мы знаем тоже, что нет
обстоятельств в жизни, над которыми мы имели бы
власть. Значит, на самом деле мы нищие. Мы зависим
— от чего? Можно сказать: или от подачки, или от
любви, в зависимости от того, как мы смотрим на
вещи. Мы можем сказать, что мы зависим от
случайных обстоятельств, которые или счастливые,
или горестные, но мы можем тоже сказать, что все в
руке Божией, и что все, что во мне есть: я сам,
содержание моей души, состояние моего тела, все, все без остатка
— Божий дар. И если бы я мог вырвать из этого
контекста что бы то ни было, тогда вырванное мною,
т.е. то, что было бы моим, а не Божиим, что было бы
моим, а не даром человеческой любви, заботливости
и ласки, я изъял бы из области тайны любви
Божественной и человеческой. Это стало бы моим, я
стал бы в какой-то мере самостоятельным — и
потерял бы целую область любви. Поэтому
действительно осознать, что я ничто, что ничего у
меня нет своего, что все, все без остатка —
дар любви Божией и человеческой любви, есть
именно опознание, открытие Царства Божия, потому
что Царство Божие — это то Царство, где над всем
— любовь Божественная, или непосредственно
изливающаяся на нас, или посредством людей
доносимая, приносимая нам. И, таким образом, наше
понятие о том, что Бог есть Творец, не является
просто голым фактом, который
противопоставляется тем или иным теориям о
возникновении нашего существования, оно говорит
о таком глубинном соотношении любви между Ним и
нами, что, опять-таки, мы благоговейно, трепетно
можем только взирать и дивиться; потому что это
первичное наше призвание является, одновременно,
и конечным: мы призваны стать чадами Божиими, мы
призваны стать телом Христовым, местом вселения,
храмом Святого Духа, во Христе и Духе, по слову
Иринея Лионского [6]
стать единородным сыном Божиим, приобщиться
к Божественной природе (2 Пет. 1, 4). Все это
непостижимо, недостижимо, никакие человеческие
силы не могут этого сделать, но это нам дается
Божией благодатью посредством веры, посредством
таинств, через непосредственное воздействие
Божие на наши души и наши жизни. И это
раскрывается перед нами с какой-то новой,
потрясающей силой во Христе.
Я принадлежу, по годам
моей жизни, к эмиграции. Я родился перед первой
мировой войной, но до 1920 года я был ребенком и
многого не воспринимал — ну, воспринимал как
ребенок. Поэтому я только позже обнаружил
некоторые вещи, которые, может быть, вы опознали
быстрее меня, если родились в семье, где вы
получили религиозное воспитание, какого я не получал.
Первый раз, когда я встретился в жизни со Христом,
меня поразило откровение о Боге, которое нам во
Христе дастся. Если думать о Боге в контексте
соборов, церквей, величия, Бог делается великим и
в какой-то мере далеким; Святой Израилев [7] был непостижим. Сколько
святых Ветхого Завета говорили: Горе мне, я
видел Бога, мне остается только умереть!..
В эмиграции я встретился
с чем-то другим. Храмов у нас не было; были гаражи,
были комнаты, были подвалы, были иконостасы из
фанеры, были иконы бумажные, все было очень бедно.
И вот в этой бедноте жил Живой Бог. И это первое,
что меня поразило. А дальше, продумывая и
переживая, я обнаружил, что во Христе нам дано
откровение о Боге такое, какого ни ветхозаветный
человек, ни философ языческого мира не мог себе
представить. Философ древнего мира не мог бы
пойти на такое унижение, чтобы его Бог был
человеком, признанным преступником, осужденным
на смерть; а ветхозаветный человек воспринимал
такое представление как кощунство. Во Христе мы
видим Бога, Себя отдающего беззащитно нам; не
великого, могущественного Бога, а беззащитного
Бога; Бога, Который отдает себя на произвол
человеческий; Бога, Который Себя смиряет не
только до приобщения нашей человеческой природе,
но до всех условий, самых, может быть, страшных
условий падшего мира; Бога, Который приобщается
не только жизни человека, но смерти человека;
Бога, Которого всякий верящий только в
могущество, во власть и в силу, конечно, будет
презирать; Бога, Которого можно было, как
казалось Его распинателям, снять со счетов
истории.
Такое представление о
Боге исходит именно из того, что я раньше говорил
о сотворении человека любовью Божественной, и
притом любовью крестной: Агнец Божий,
закланный до создания мира, реально, телесно
заколается в сердцевине мировой истории.
И этим Он перед нами
раскрывает нечто, на что я уже указывал, когда
говорил о близости Божией: Он нам говорит, как
потенциально велик человек. Если Бог мог стать
человеком, это значит, что человек так велик, его
как бы метафизическая емкость такова, что он
может вместить сущностное приобщение Живому
Богу, стать причастником Божественной природы (2
Пет. 1, 4), стать Ему родным в самом сильном смысле
этого слова. Человек не только существо, которое
может вместить духовные тайны, это существо,
которое может стать единым со своим Творцом.
[1] Выступление в
Московской Духовной Академии 10 февраля 1982 г.
[2] Святой Григорий
Нисский (ок. 335 - ок. 394) — восточно-христианский
философ и богослов, епископ.
[3] Святой Григорий
Богослов (ок. 330 - ок. 390) — епископ Назианза,
великий учитель Церкви, богослов, церковный
деятель, проповедник и поэт; вместе со своим
другом святым Василием Великим, епископом
Кесарии Каппадокийской (ок. 330- 379) и его братом
Григорием Нисским входил в т.н. “каппадокийский
кружок” защитников вероучения,
сформулированного на первом Вселенском Соборе в
Никее в 325 г.
[4] Тайные молитвы —
литургические молитвы, читаемые священником в
алтаре во время пения хора; в древности
произносились в слух народа.
[5] Николай Кавасила (ок.
1320 - ок. 1390) — византийский писатель-мистик.
[6] Ириней Лионский —
епископ Лиона, греческий церковный писатель II в.
[7] Святой Израилев —
одно из имен Божиих в Ветхом Завете (см., например.
Ис. 49, 77).
О Церкви. О таинствах. О церковных праздниках
Как вы заметите в самом
скором времени, я не ученый богослов; по
образованию я врач; но в течение всей жизни
сознательной я старался продумать свою веру и
понять то, чем мы живем в том чуде, каким
является Православная Церковь, Церковь Христа. И
мне хочется сказать вам именно о Церкви.
О Церкви мы говорим в
Символе веры: верую во Едину Святую, Соборную и
Апостольскую Церковь... Она для нас является
предметом веры; но, с другой стороны, мы Церковь
наблюдаем и в истории. Церковь веры нам
представляется в каком-то изумительном сиянии
святости, красоты, величия. Церковь на земле в ее
истории, в ее становлении порой представляется
нам тусклой, а порой трагичной, а порой вызывает
недоумение: какое соотношение есть между
Церковью, которую мы исповедуем как святую, и
той Церковью, которую мы собой представляем.
Я именно настаиваю на этом слове мы, потому
что речь не идет о какой-то Церкви вне нас,