Страница 16 из 60
такой, каким никогда его не видал раньше. А на
следующий день встретишь его — как будто
обыкновенный, как будто потух этот свет, как
будто солнце отошло немножко, и витраж,
красочное, сиятельное окно снова стало серым,
незаметным.
И тут можно подойти к
вопросу двояко — можно подойти с верой или без
веры. С верой — это значит, что, видя тусклое это
окно, видя потухшее лицо, видя человека, который
снова стал "как все", мы можем улыбнуться в
душе и сказать: это обман, я знаю, какой он на
самом деле, он был мне явлен, хоть на одно
мгновение, в неповторимой глубине и красоте... Или
можно, наоборот, посмотреть, пожать плечами и
сказать: как жалко, я обманулся, я думал, что этот
человек — нечто особенное, на самом деле — нет,
это было просто мое настроение... И тут от нас
зависит сохранить в себе уверенность в вещах
невидимых иди ради видимого отвергнуть то
невидимое, которое так значительно. Бог так не
поступает по отношению к нам. Возьмите два
примера.
Встреча Христа Спасителя
с апостолом Петром после Воскресения Христова
(Ин. 21, 15-19).
Петр трижды от Него отрекся; при первой их
встрече можно было ожидать — говоря
по-человечески, — что Христос его спросит: Не
стыдно ли тебе? Каешься ли? Просишь ли ты
прощения? Хочешь ли ты снова стать Моим
учеником?.. Христос этого не говорит; Он ему
говорит: Любишь ли ты Меня больше остальных,
больше, чем остальные Меня любят?.. Если мы
вспомним другое место Евангелия, где Христос
говорит: Кому больше прощается, тот больше
любит (Лк. 7, 47), — то
это вопрос очень сильный: Сознаешь ли ты, Петр,
что тебе должно проститься больше, чем кому-либо
из других учеников? Способен ли ты ответить
большей любовью на большую любовь, на большее
прощение, на большее сострадательное милосердие
Божие?.. И Петр говорит: Да! Люблю Тебя! —
потому что в это мгновение встречи он не может
вспомнить того, что было еще так недавно, в ночь,
когда взяли Христа; все, что он переживает сейчас
— это встреча со Христом, живая встреча; о чем же
говорить? Все остальное, словно кошмар, сон,
марево, прошло... И Христос снова его спрашивает о
том же: Любишь ли ты Меня, как друг любит своего
друга, — а не вообще, общей, универсальной
любовью? (В греческом тексте здесь употреблен
другой глагол.) Петр говорит: Да! Люблю /.. И в
третий раз его спрашивает Христос... Тогда ясно
делается Петру, что вся очевидность против него;
что можно просто из фактов доказать, что он —
предатель, изменник: как же он может говорить о
любви? И тут Петр гениально, с гениальностью духа,
с гениальностью сердца отвечает: Господи — Ты все знаешь.
Ты знаешь, что я Тебя люблю.,.
Здесь мы видим, как
Христос отказывается принять доказательство, а
смотрит в глубину человеческого сердца и
говорит: Да! он поступил не так; он был слаб — но
он Меня любит...
Второй рассказ в этом же
роде, в восьмой главе Евангелия от Иоанна,
рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии. Все
против нее; она взята в деле; она приведена ко
Христу; против нее — закон Ветхого Завета; Христа
хотят уловить на том, что Он скажет:
"Пренебрегите законом, пожалейте ее..." И
Христос этого не делает; Он не говорит о том, что
прелюбодеицу можно отпустить с миром; Он не
говорит, что можно обойти закон; Он ставит вопрос
перед людьми: вы хотите применить закон —
применяйте его; но будьте сами достойны закона; кто
из вас без греха — тот пусть накажет эту грешницу
побиением камнями... И один после другого они
выходят, потому что ни один из них не может
сказать про себя, что он не подпадает под
подобное законное осуждение. Христос обращается
к этой женщине, и ясно, что Он ей не говорит:
"Бог есть любовь — все простит", Он ей
говорит: Где же те, которые тебя осуждали? —
Они все ушли. — И Я тебя не осуждаю, иди и больше
не греши...
Христос обращается не к
прелюбодеице, взятой во грехе, а к той женщине,
которая, потому что была взята, потому что она
встала перед осуждением смерти через закон,
обнаружила, что грех — это смерть; к женщине,
которая стояла перед Ним в ужасе неминуемой
грядущей смерти, и которая, верно, подумала: если
бы мне была дарована жизнь — это была бы новая
жизнь... И Он обращается к этой женщине, в сердце, в
глубоком сердца которой или всегда была,
несмотря на греховность, или родилась
возможность новой жизни, и говорит: Иди, но
впредь не греши...
Тут тоже Христос, мимо
всего кажущегося, всего очевидного и
доказуемого, обращается к тайному человеку,
которого видит Бог, но которого не видели люди,
потому что мы судим по поступкам, по словам, но не
по глубинам сердца... И это тоже область веры:
уверенность, что то, что невидимо, более реально, чем то,
что видимо...
Вернемся к примеру,
который я вам раньше дал: к витражу, который
потух, потому что день склоняется к ночи, и свет
уже не бьет через него, и уже нет красок, нет
линий, а есть только серое пятно в стене. Если
вернуться к этим образам, встает перед нами
вопрос о сомнении: то, что я видел — реально? Или
это был сон? мечта? мое желание, проектированное
на реальность? Это есть — или этого никогда не
было?..
Слово сомнение
состоит из двух частей: со и мнение, мнить
одновременно две разные вещи. Сомнение мы
воспринимаем всегда — во всяком случае, верующие
— трагично: вдруг все заколебалось; то, что
казалось безусловным, несомненным, начинает
двоиться, — и мы делаем громадную ошибку, двоякую
ошибку.
Во-первых, сомнение
относится не к Самому Живому Богу, а к тому, что мы
о Нем думали, как мы себе Его представляли; Живой
Бог от нашего сомнения не меняется. А во-вторых,
мы напрасно боимся, потому что сомнение нам
говорит не: "А вдруг Бога нет, а вдруг все то, во
что я верил, не существует", а говорит только:
" Ты думал младенчески, пора тебе начать думать
по-взрослому;
у тебя были детские представления, пора тебе
составить представления взрослые; ты думал о
Боге примитивно, думай о Нем глубже, истинней".
Сомнение является для
ученого орудием его труда. Когда он собрал в
горсть все существующие разрозненные факты, он
старается их соединить между собой в
какую-нибудь теорию, общее представление. Если он
хороший ученый, как только он это сделал, он
начинает ставить свое собственное представление
под вопрос, начинает спрашивать себя: нет ли
логической ошибки в моем построении, нет ли
передергивания, нет ли чего-нибудь
непродуманного и недодуманного, нет ли
где-нибудь трещины? И еще: если он всего этого не
находит, он начинает искать новые данные, от
которых рухнет его представление, потому что ему
не его представление дорого, а та реальность,
которую он исследует. И он потому может ставить
под вопрос свое представление, что ни одной
минуты не колеблется в той реальности, которая
вокруг него есть.
То же самое мог бы сделать
и верующий, и богослов; когда он начинает
находить, что те или другие его представления о
Боге, о человеке, о мире не удовлетворяют его, то
вместо того, чтобы пугаться, он мог бы сказать:
"Как замечательно, как дивно! Значит, я как
частица, соборная частица Церкви вырос в новую
меру, у меня начинает рождаться сомнение —
значит, есть новые ответы, новые данные, новая
глубина познания, которая вот, сейчас, передо
мной может открыться". И это очень важно; это не
значит, что мы легкомысленно должны разрушать и
колебать устои нашей веры, а это значит, что все
сказанное неудовлетворительно. Как говорил один
из отцов Церкви, все, что мы говорим о Боге в
соответствии с Его собственным откровением и с
опытом Церкви, может оказаться предельной
истиной для земли, однако не является всецелой
истиной для Бога; Бог всегда больше всего, что мы
можем сказать о Нем. Истина — это выражение
того, что есть, но не самая реальность. Реальность
и непостижима до конца, и невыразима до конца. Она
могла бы, хотя и при несовпадении реальности и
истины, быть выражена адекватно чистым символом.
В XII веке еврейский писатель в Испании, Маймонид [8] , говорил, что если мы хотим
найти способ выражать Бога непосредственно, не
вызывая никаких умственных представлений и
поэтому не вызывая никаких предрассудков или
отрицательных реакций, мы должны выделить одну
музыкальную ноту, которую мы не имели бы права