Страница 6 из 13
Поэтому Церковь и учит церковному послушанию, благодаря которому наши действия хоть как-то отделены от хаоса настроений. Послушание позволяет нам выражать милосердие» а не собственные наши прихоти и фантазии. Мы должны выполнять «Золотую заповедь»[2], хотим мы этого или нет.
~38~
Есть и другой верный путь, доступный всем христианам — путь сакраментальных знаков и символов, в которые Церковь облекает свою жизнь. Жизнь эта — своего рода священное действо; в нем мы можем символически выражать нашу глубочайшую сущность. Церковь — «без пятна и порока» (Еф 5,27), мы — в пороках и пятнах; но, совершая таинства, мы становимся тем, что лучше нас, укрепляя нового человека, зарождающегося в нашей сокровенной глубине.
Не будем отступать, если мы не «видим в этом толка», если таинства «ничего не говорят нам». Не литургия должна приспособиться к нам, а мы — к литургии. Она рассчитана на зрелых, на духовно взрослых людей. Быть может, это мы не созрели, это мы еще плохо слышим. Наверное, мы вправе сказать, что, совершая таинства, «облекаемся во Христа» (см. Рим 13, 14). Как всякое «переодевание», это — действие; более того, это похоже на игру; но только так мы соучаствуем в реальности, которая здесь, на земле, выражает себя в символах и ритуальных жестах.
Если мы преданно, щедро и терпеливо будем следовать тем символам, какие дает нам Церковь, чтобы выразить любовь, рано или поздно придут более спонтанные признаки этой добродетели. Но не они определяют, насколько пенно наше участие в литургии; как раз наоборот. «Спонтанные проявления» любви всегда двузначны, обряд однозначен. Именно он, обряд, взращивает нового человека, ~39~ зародившегося в нас; и наша верность обряду дает нам надежду на то, что наши «спонтанные проявления» станут выражать именно любовь, а не что иное. Теперь мы можем обратиться к другим блаженствам, тесно связанным с любовью.
~40~
Глава VII. Блаженны плачущие, ибо они утешатся
Первые два блаженства, о которых мы говорили, создают некую пустоту. Когда мы отказываемся от властности и своеволия, другие побуждения могут вступить в игру; но отказ этот, сам по себе, даст лишь величину отрицательную. Остаться при ней опасно. И остальные блаженства, предупреждая нас об опасности, учат, чем ее заполнить.
Блаженство плачущих предостерегает нас против дурной отрешенности, как бы говорящей: «У меня ничего нет, я ничего не могу, но что с того? Мне это безразлично?» Тот, кому безразлично, не заплачет, а потому не обретет блаженства. Оно обещано именно тем, кто не только тих и беззащитен, но и доступен страданию. Это исключает для христианина какую бы то ни было «эмоциональную тупость».
Нельзя забывать, что без чувств нет человека. Некоторые виды духовности отвергают естественные человеческие реакции и, по-видимому, предпочитают какое-то каменное нечувствие. Но пророчество Иезекииля твердо говорит нам: «... и возьму из плоти вашей сердце каменное и дам вам сердце плотяное». Жестокосердие, глухота чувств — один из плодов ~41~ грехопадения. Искупая первородный грех, мы чувствуем не меньше, а больше.
Конечно, это не значит, что мы должны потакать любой своей эмоции. Определенная дисциплина и в чувствах, и в их выражении — весьма желательна. Полезно обуздывать чувства, но не уничтожать их.
Разберемся в том, чем дурны иногда наши чувства. Тогда мы яснее увидим, что делать с ними на христианском пути.
Обычнее всего — несоразмерность, неадекватность наших реакций, инфантильные чувства «по пустякам», которые лишь косвенно соответствуют обстоятельствам. Что бы ни означало блаженство плачущих, оно, по меньшей мере, говорит о настоящем страдании, об «адекватной эмоциональной реакции». Это надо помнить. Но средство против неадекватных чувств — не бесчувствие, и не фальшивая бодрость, а чувства, сообразные здравому разуму.
Часто мы понимаем неправильно призыв Апостола Павла «всегда радуйтесь» (Флп 4,4). Христианин не вправе радоваться любой ценой. Как бы мы ни толковали Апостольские слова, они ни в коей мере не возбраняют страдания, ибо плачущие — блаженны. Блаженство плачущих должно поддерживать нас, когда мы несчастливы, и защитить нас от покровительственных советов «бодриться». Тот же самый Апостол сказал не «подбодрите плачущих», а «плачьте с плачущими» (Рим 12,15).
~42~
Не вредно подумать о том, что же такое христианская радость. Утешая страдающих, мы часто объясняем им, что вера велит страдать меньше. Может быть, нам просто легче самим, когда наш подопечный спокоен? Ведь плачущие очень тяжелы, они мешают нам, раздражают. Больные, страдающие, умирающие нарушают один из самых строгих запретов нашего общества. Что, если напоминания о «христианской радости» — лишь благочестивых вариант этого запрета?
Вот почему так важно помнить, что Христос связал с блаженством не просто чувства, а «отрицательные эмоции». Он благословил те мучительные и унизительные куски нашей жизни, когда мы слишком несчастны, чтобы выполнить требования неумолимого мира, и даже церковные люди сурово укоряют нас, призывая к ханжеской бодрости.
Конечно, это не опровергает слов Апостола, а только помогает правильно понять их, найти им должное место. Прежде всего заметим, что радоваться умеет лишь тот, кто умеет плакать. Радость нельзя сохранить, убегая от страданий. Тот, кто постоянно боится несчастья, не будет счастливым. Глуповатый гедонизм многих наших современников не дает ничего, кроме досады, а наш вольнодумный век, гонящийся за наслаждением, порождает необычайно много несчастливых, неспособных к чувству невротиков.
Как это ни странно, в наше бесчувственное время слова о блаженстве плачущих даже ~43~ важнее, чем призыв к радости, ибо радость обрести невозможно, если всеми доступными способами бежишь от страдания.
Однако плачущие блаженны не только по этой причине. Чтобы полнее понять нашу заповедь, обратимся снова к «стратегии искупления». Почему Христос должен был пострадать (см. Лк 24,26)? Почему лишь тех, кто берет на себя крест, можно считать Его последователя (см. Мф 10,38)? Что значат слова Апостола Павла: «... восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых» (Кол 1,24)?
Ответ один: Христос страдал и умер, ибо удел человеческий — страдание и смерть. Если Он хотел спасти людей. Он должен был, как добрый пастырь, отправиться туда, где живут заблудшие овцы. Любое другое спасение было бы ложью, и речь шла бы не о нас, людях, а о каких-то несуществующих созданиях.
Такого же реализма Господь ждет и от нас. Мы должны знать, мы есть, если хотим оттуда выйти.
Человек занимает в мироздании особое место — он не только тварь, он соработник Божий. По удивительному слову св. Григория Нисского, каждый сам рождает себя.
Точно так же каждый участвует в своем спасении. Конечно, мы не можем спастись без Божией помощи. Но с нами, людьми, Бог трудится не Один, Он ждет от нас соучастия. «... Со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог производит в вас и ~44~ хотение и действие по Своему благоволению» (Флп 2,12-13).
Тем самым, если Бог принял наше страдание во Христе, мы тоже должны принимать наше страдание. Если Христос взял на Себя наши кресты, мы должны нести и свой крест, и кресты ближних.
Люди созданы так, что они тесно связаны друг с другом, это знает даже биология. Каждый из нас созидает другого, и в падшем мире каждый другого и губит. Дело искупления не терпит разобщенности, каким бы разумным ни казалось стремление всех отделиться. Писание ясно говорит: «Носите бремена друг друга» (Гал 6,2).
Если мы хотим увидеть человека, как он есть, мы должны посмотреть на страдающего Христа. «Се, Человек (Ин 19,5). Таковы мы, люди. Вот как мы беспомощны, истерзаны, измучены. Мало того: вот как мы терзаем и мучаем других. Именно мы несем в себе ту злобу, ту жестокость, ту бесстыдную глумливость, от которой страдал Спаситель. Как тут не заплакать?
Согласно более или менее искусственной схеме св. Августина, блаженство плачущих связано с даром ведения. Это верно: тот, кто знает правду о человеческой жизни, не может презирать плачущего.
Относится это и к правде о самом себе, к покаянию. Очень может быть, что у Матфея «плачущие» значит «кающиеся». Такие слезы прольет лишь тот, кто честно смотрит на самого себя.
~45~
Но христианин не просто видит человеческий удел. В растерзанном лице ближнего он видит растерзанное и спасающее лицо Христа. Если мы достаточно мужественны и смиренны, чтобы смотреть на него, мы тем самыми отождествляем себя со Спасителем. Наши слезы тогда — очень глубокое соучастие в Его деле.