Страница 25 из 31
Тогда Ирод тай призва волхвы, и испытоваше от них время явлъшияся звезды (Мф. 2; 7). Что Ирод призывает волхвов тайно, и что с таким прилежанием выпытывает время явления чудесной звезды - это могло родить подозрение насчет его искренности и намерения, но чтобы проникнуть в эту бездну коварства, надлежало иметь не такой простой и добрый взгляд, какой был у волхвов. С другой стороны, все это легко было толковать в сторону самую добрую, почесть следствием благоразумия Ирода, не хотящего до времени волновать народа своим открытым сношением с чужестранцами, желающего точнее узнать все обстоятельства события, для него, по-видимому, столь вожделенного. Тем паче волхвам легко было утвердиться в этих последних мыслях, когда Ирод, отобрав от них нужные сведения, не только не возвратил их назад, не только не удержал в Иерусалиме и не лишил свободы, не только не показал никакого вида неудовольствия, а обласкал по-царски и сам послал их в Вифлеем и, послав, сказал: шедше испытайте известно о Отрочати: егда же обрящете, возвестите ми, да и аз шед поклонюся Ему (Мф. 2; 8). Слова хитрые: род извинения и тайного неприметного наказа. "Видите сами, - как бы так говорил Ирод волхвам, - что это дело чрезвычайно необыкновенное, что на всем этом событии лежит печать тайны. Вам, на востоке, сказано, а мы все, в Иерусалиме, ничего доселе не знали.
Из пророков видно, что Мессия должен родиться в Вифлееме; но где именно и как? - это не указано. Да может быть, и не угодно Промыслу, чтобы кто-либо до времени знал это. Вы воззваны к Рожденному самим небом: итак, идите пока одни, дабы не произвести безвременно молвы и шума; но, узнав все точнее, возвратитесь и скажите нам. Тогда, если это окажется согласным с положением Рожденного, я первый - явно или тайно, как будет для Него лучше, - поспешу явиться для воздания чести, Ему подобающей: да и аз, шед, поклонюся Ему". Шед, то есть отвергнув всякую пышность, без колесниц и телохранителей, без всякой свиты, в виде простого странника и богомольца.
Так, казалось, все обдумано было хитростью Ирода. Но сие-то самое коварство и послужит к запятию его жестокости. Волхвы, безбедно, даже с честью выйдут теперь из Иерусалима. Им известно уже, где Христос рождается; остается только поспешить к цели своих желаний. И вот они на пути. Но когда одни недоумения кончились, другие должны были явиться. В Вифлееме не один дом: куда обратиться? Надобно опять искать и спрашивать, подобно тому, как спрашивали в Иерусалиме. Но для Иерусалима вопрос о рождении Царя Иудейского был нужен, ибо служил провозвестием о Мессии; для Вифлеема - не нужен. Самое время было крайне дорого: притаившаяся на время жестокость Ирода могла вдруг пробудиться и пасть бедою над Вифлеемом преждевременно, когда в нем еще заключено было Спасение всего мира. Притом терпение волхвов уже довольно испытано; время вознаградить их за веру и безпокойства. Все это исчислено, взвешено Промыслом, и - перед волхвами опять небесный вождь. И се, звезда, юже видешапрежде на востоце, идяше пред ними (Мф. 2; 9). Можете судить о радости при этом святых путешественников, когда они паки увидели первого своего руководителя, который притом предстал им теперь уже не в прежнем, неопределенном своем виде, - только являясь на востоке, - а взявшись, так сказать, прямо и непосредственно вести их: и се, звезда... идяше пред ними!
И возрадовашася радостию велиею... видевше звезду. Возрадовались: ибо увидели, что путь их не напрасен; возрадовались, потому что из рук человеческих опять видимо перешли в руки Божий, паки вступили в непосредственное сношение с самим небом. В Иерусалиме, как ни льстили им, как ни хитрили пред ними, но доброе, исполненное истинной любви к Рожденному, сердце волхвов не могло не тяготиться внутренно, не чувствовать, что они не на своем месте, - не желать прежней свободы, прежнего указания свыше. И вот, чудная звезда паки пред ними! Краткий путь до Вифлеема теперь по тому самому пройден еще скорее; так что Ирод не мог собраться с новыми мыслями, а волхвы, следуя за звездою, уже были у конца своего пути и своих желаний. Пришедшизвезда, ста верху, идеже бе Отроча (Мф. 2; 9), то есть, вероятно, так опустилась с высоты, что можно было, по падающим вниз лучам ее, без труда узнать искомое место.
Какое это место? Евангелист Матфей называет его храминою: и пришедши в храмину. Значит, Святая Мария и Иосиф оставили уже теперь вертеп и нашли себе пристанище в каком-либо доме в самом Вифлееме, о чем, без сомнения, и не преминул позаботиться святой старец, сокрушавшийся и о том, что нельзя было сделать сего прежде, во время самого рождения. А может быть, Божественное Отроча и доселе оставалось в вертепе и яслях, и святой Матфей называет храминою этот же самый вертеп, ибо словохрамина употребляется в Писании о всяком обиталище, даже о гнездах птиц. Но как бы то ни было, если и переменилось место, то все прочее осталось то же: прежняя простота и бедность, прежнее безмолвие и уединение; так что, если бы волхвы водились внешним блеском, то и теперь было чем сто раз соблазниться в положении новорожденного Царя Израилева. Ибо как они нашли Его? - Пришедше в храмину видеша Отроча с Мариею, Материю Его (Мф. 2; 11). Вот вся свита великого Царя, предвозвещенного пророками и звездою! Даже Иосифа, по-видимому, теперь не было, за отсутствием, конечно, ради необходимых вещей и, может быть, по тайному распоряжению Промысла, дабы не представилось волхвам, что он есть отец Отрочати.
Впрочем, о волхвах можно сказать, что они были выше всего видимого, ибо, несмотря на бедность, окружающую Отроча и Матерь, они, как только увидели Его, падше поклонишася Ему; то есть, оказали такой знак почтения, какой приличен лицу Божественному. Почему оказали такое почтение? По ясному ли прозрению в тайну Его Божества? Но такого прозрения не вдруг достигли самые апостолы; такого прозрения не обнаружено ясно в Писаниях даже некоторых пророков. Что же повергло волхвов к подножию Младенца? Повергло чистое сердце, коему обещано зрение Бога, и которое теперь, предваряя ясное убеждение ума, невольно преклонялось пред Словом, ставшим плотию, подобно тому, как Иоанн, еще во чреве матери, взыгрался радостью, от одного приближения (по месту) к Сему Божественному Отрочати, находившемуся также во чреве Матернем.
И отверзше сокровища своя, принесоша Ему дары: злато и ливан и смирну. Три дара, как бы во знамение Божества триипостасного и для означения трех видов ходатайственного служения Богочеловека: злато яко Царю и Главе рода человеческого; ливан яко Первосвященнику и Учителю; смирну, яко Человеку и Ходатаю, имеющему смертью Своею разрушить державу смерти. Принесены злато, ливан и смирна, яко лучшее из всего, что было на Востоке, чем славилось отечество волхвов. Впрочем и здесь, по замечанию святого Златоуста, видно возвышенное направление их мыслей: они не приносят ни одной из тех чувственных жертв, коими выражалось у самих Евреев почтение Богу истинному, а дары бескровные, прознаменуя сим и как бы предначиная богослужение Нового Завета и наши жертвы духовные. Посему тот же святой Златоуст называет волхвов "первенцами церковными". Явиться пред нового Царя с дарами требовало и усердие и обыкновение тогдашнего времени; а между тем, дары никогда не были так нужны и вовремя, как теперь. Ибо положение Святой Девы и Иосифа было самое стесненное. Даже из того, что имели в Назарете, не могли они взять многого, надеясь скоро возвратиться; а теперь предстояло, как увидим, бегство в Египет. С чем бы отправились в эту чуждую страну без помощи, полученной от волхвов? Таким образом, дары их, можно сказать, были даром свыше - на путь. Кому?
Тому, Кто пришел обогатить нас всех Своею безприкладною нищетою! Тому, Кто Сам дает всем жизнь, дыхание и вся! Когда подумаешь о сем, братие, то теряешься мыслию в бездне снисхождения Божественного и тех уничижений, кои претерпел за нас Спаситель наш. А мы все еще не можем бросить самолюбия и гордости житейской, не научимся любить, подобно Ему, простоты и смирения; все еще преданы роскоши безумной и преступным утехам чувственности!