Страница 6 из 9
Говорит Макарий Египетский, что "человек, преступив заповедь и будучи изгнан из рая, связан двояким образом... в мире сем – делами житейскими, любовию к миру, т. е. к плотским удовольствиям и страстям, к богатству и славе, к имению, к жене, к детям, к родным, к отечеству, к месту и одеждам, одним словом, ко всему видимому" (Беседа 21), а в тайне души опутан он оковами тьмы духами злобы, отчего не может ни любить Господа, ни веровать, ни молиться – сколько желал бы. Противление Богу и явно и тайно во всём овладело нами. И когда, услышав Божие слово, вступит кто в подвиг, "отринет от себя дела житейские и мирские связи, отречётся от всех плотских удовольствий и отрешится от них, тогда, с постоянством устремляя мысль ко Господу, может он дознать, что в сердце есть иная борьба, иное тайное противление, иная брань помыслов от лукавых духов, и что предлежит ему иной подвиг. И таким образом, с несомненною верою и великим терпением непрестанно призывая Господа, ожидая от Него помощи, можно здесь ещё получить внутреннее освобождение от уз, тенет, преград и тьмы лукавых духов, т. е., от действия тайных страстей... Если же кто привязан к видимым вещам в мире сем, опутывает себя многоразличными земными узами и увлекается зловредными страстями, то не познает он, что внутри у него есть иная борьба, и битва, и брань... Если...
не отречётся с усилием от мира, не отрешится всем сердцем от земных пожеланий, и не пожелает всецело прилепиться ко Господу; то не познает обмана сокровенных духов злобы и тайных зловредных страстей, но остаётся чуждым себе самому, потому что неизвестны ему язвы его, и, имея в себе тайные страсти, не сознает их..." (там же).
Епископ Игнатий говорит, что Божественное действие в человеке "сперва показывает человеку грех его, растит в очах человека грех его, непрестанно держит страшный грех пред его очами, приводит душу в самоосуждение, являет ей падение наше, эту ужасную, тёмную, глубокую пропасть погибели, в которую ниспал род наш согрешением нашего праотца; потом мало-помалу дарует сугубое внимание и сокрушение сердца при молитве" (Свт. Игнатий Брянчанинов. Указанное собрание. Т. II. С. 319).
Чаще всего добродетели, совершаемые человеком в мире, смешаны с возношением и гордостью: бдения, пощения, неупустительное хождение в церковь, милостыня – совершаются под влиянием похвалы человеческой (Свт. Игнатий Брянчанинов. Указанное собрание. Т. VI. С. 103— 105). "Не может увидеть греха своего наслаждающийся грехом, дозволяющий себе вкушение его – хотя бы одними помышлениями и сочувствием сердца. Тот только может увидеть грех свой, кто решительным произволением отрёкся от всякой дружбы со грехом, кто встал на бодрой страже во вратах дому своего с обнажённым мечом – глаголом Божиим, кто отражает, посекает этим мечом грех, в каком бы виде он ни приблизился к нему. Кто совершит великое дело – установит вражду со грехом, насильно отторгнув от него ум, сердце и тело, тому дарует Бог великий дар: Зрение греха своего. Блаженна душа, узревшая в себе грех! блаженна душа, узревшая в себе падение праотцов, ветхость ветхого Адама! Такое видение греха своего есть видение духовное, видение ума, исцеленного от слепоты Божественною благодатию. С постом и коленопреклонением научает святая Восточная Церковь испрашивать у Бога зрение греха своего" (Свт. Игнатий Брянчанинов. Указанное собрание. Т. II. С. 122-123). Подвиг мирянина, живущего посреди мира, растит его "я" и умаляет перед ним Бога. "Надлежит исследовать, – говорит прп.
Иоанн Лествичник, – почему миряне, которые проводят жизнь в бдениях, в посте, в подвижничестве, прешедши к жизни монашеской, в это поприще душевных опытов, удалённое от человеков, оставляют свое прежнее подвижничество, растленное и притворное. Я видел многие и различного рода древа добродетелей, насаждённые мирянами, напояемые тщеславием как бы гноем из помойной ямы, при уходе за ними являтельства (совершения дел напоказ или открыто пред человеками), при утучнении земли около них похвалами эти древа, будучи пересажены на землю пустынную, не посещаемую мирскими, не имеющую смрадной воды тщеславия немедленно посохли" (ел. 2, 6).
Но вот, если христианин, пройдя первой стезей начальной, вводной веры, не узрит всей глубины греха своего, не направит путь ко Господу через эту греховность, но в обход её, то у него сложится совсем иной настрой, иной дух, иная направленность всей деятельности, внутренней и внешней. Игуменья Арсения говорила: "Путь ко Господу в нас, через нашу немощь, через полноту греховности нашей. Да, это нелживый путь, невыдуманный, несочиненный" (письма к П. А. Брянчанинову, п. 4). Христианин, не вошедший в "клеть души своей" помолиться втайне Отцу Небесному, остаётся вовне не только себя самого, но и вовне христианства. Войти вовнутрь, значит болезновать душою, скорбеть, стенать. "Жесток путь спасения, – говорит мать Арсения, – жестоко бывает иногда и слово, высказанное о нём, – это меч, обоюдоострый, и режет он наши страсти, нашу чувственность, а вместе с нею делает боль и в самом сердце, из которого вырезаются они. И будет ли время, чтоб для этого меча не оставалось больше дела в нашем сердце? Нет, для него всегда будет дело, нет конца духовному очищению и во всяком сердце найдётся та частица нечистоты, которую нужно очищать... Без болезни просвещение души невозможно – это будет мечтательность" (письма к П. А. Брянчанинову, п. 3).
Оставаясь же вовне своего сердца, где и должна была бы совершаться вся основная деятельность христианина, он не может уже иметь ни малейшего представления о действительно христианской жизни. Но, к несчастью, эти сбившиеся с пути верующие люди целиком отдаются внешней деятельности, и чем менее им знаком путь покаяния, тем более они говорят, и учат, и зовут, и проповедуют. Но не зная вкуса покаяния, они не знают и аромата христианства. Не обретая гнезда, где положить птенцов своих (Нс. 83, 4), своим религиозным исканиям, не зная – куда направить порывы своего сердца и ума, они целиком отдаются круговращению в мире сем, растрясая на все стороны, безрассудно, "пшеницу евангельскую". Но не имея корней в земле сердечного покаяния, учение их, хотя по букве будто бы и христианское, по духу – крайне легковесно, поверхностно, неосновательно, лишено главной силы – Креста Христова, т.е. действительного оружия, проникающего до разделения души и духа, где только бы и мог иметь действительное приложение христианский подвиг, и "всё остальное приложилось бы к этому". Человек, не познавший внутренним опытом своего греховного повреждения, не изведавший в боли и скорбях лютой брани со своим собственным "телом греха", не постигший в полной мере бессилия внутреннего человека, немощности его, не понимает и значения подвижничества, молитвы, воздержания, хранения чувств.
Всё у такого человека оказывается в перевернутом виде. Хотя он и называет себя грешником, но чрезвычайно спокоен за свою судьбу в вечности, весь путь спасения представляется ему далеко не сложным, грехи человеческие кажутся лежащими только на поверхности их жизни. В таком случае кажется достаточным посекать мотыгой только надземную часть сорных трав и сгребать их с поля, и можно уже любоваться его "чистотой". Вся деятельность здесь над поверхностью: вширь, врозь, вдоль и поперек, по горам и по долам. Манит таких деятелей не глубина, а простор.
Таким образом, мы видим, как мельчает водоем христианской веры, растягиваемый на все большие пространства. Уже не слышно почти – ни среди мирян, ни среди монахов, ни среди иереев и архиереев – бесед о борьбе со страстями, о внутреннем делании, даже и о внешнем благочестии, а всё только и слышно о стройках, рукоположениях, о постригах, о праздничных торжествах, об организации каких-то общественных мероприятий, о машинах, о деньгах, о поездках и путешествиях, о визитах и приёмах, о миссионерских планах, "евангелизации" народов и т.п. Хотя мирянам ещё может быть "простительно" незнание внутренней жизни по Богу (хотя каков христианин без этой стороны жизни?), но и монахи сегодня уже знать не знают, что это ещё за "внутренняя жизнь": "Столько дел вокруг, мир гибнет, столько надо строить, восстанавливать, а тут какая-то "внутренняя жизнь"? – да ведь это эгоизм какой-то, христианство ведь жертвенно, надо прежде всего о других позаботиться". И вот монахи сегодня так же бросаются в бурливую реку жизни, впопыхах, с развивающимися мантиями – обращать, спасать, "евангелизировать". И случилось так, что вера теперь не затрагивает уже ничьих сердец, входит она через слух, пересматривается умом, слегка только касается сердца и, отшатнувшись от него, от его "окамененного нечувствия" к духовному, выходит через язык и обращается со всей горячностью на наших ближних.