Страница 24 из 43
Когда начинают искать монастыри, то часто это бывает на романтическом, эмоциональном уровне. Кажется, что в монастыре безгрешная жизнь И, что монахи как ангелы. Это иллюзии. Или начинают любоваться внешним видом монастыря. Паломники, возвращаясь из Пюхтиц29, с восторгом мне говорят: «Батюшка, какое там пение, какие там розы в монастырском саду!» А я говорю: «Там есть не только розы, но и скотный двор. И если бы вы вошли в монастырь не Святыми вратами, то вы бы увидели старых уже женщин, которые выгребают навоз из коровников, носят воду, колют дрова, пекут хлеб. А в это время кто–то поет ангельскими голосами на клиросе». Как говорил монах одного из западных монастырей: «если ты, сидя в коровнике и доя корову, думаешь, что кто–то, кто сейчас поет в монастырском храме ближе к Богу, ты неправильно понимаешь Бога».
Монастыри были, есть и будут. В древние времена они были очень разнообразными. У нас сейчас стараются все как–то подогнать под один устав. Но вопрос: быть или не быть человеку в монастыре – это дело призвания. Потому что Иисус Христос говорит в Евангелии о скопцах духовных: они были, есть и будут.
Поступление в монастырь – это не поступление в институт, которое планируется. Когда меня спрашивают: «поступать в институт или не поступать?», говорю:
Не поступать.
И на вопрос, поступать в монастырь или не поступать, отвечаю:
– Не поступать.
– А почему?
– Если действительно хочешь – никто тебя не удержит. Допустим, ты не поступил в медицинский институт. Если чувствуешь призвание, что ты должен быть только врачом, то даже после четырех заходов поступишь.
И.Г. Недавно слышал удивительное известие, что за последние десять лет в России было более полумиллиона монашеских постригов. Не знаю, насколько этому можно доверять, потому что статистики в принципе нет, но говорил по телевизору довольно авторитетный и осторожный человек из церковных кругов. Трудно представить, что было такое количество призваний.
О.В. Мы знаем, что на практике бывает и крещение без подготовки: работает конвейер. Крещение – это второе рождение, духовное. Когда крестятся, духовно рождаются. Монах меняет свое имя и тоже начинает новую жизнь. К такой жизни во Христе, монашеской жизни, нужно готовиться. В западных монастырях есть новициат, продолжающийся несколько лет, чтобы подготовить человека к этой новой жизни. Затем монахи дают обеты, и есть обряд регулярного подтверждения обетов.
Серафим Саровский не сразу был пострижен. Из его жития известно, что он восемь лет был послушником30. Я думаю, что он во многом отличался своим духовным обликом от тех, с кем он начал жить в монастыре. Но, имея такие благодатные силы, тем не менее, он прошел длительный искус31.
Я думаю, что человек должен обязательно прожить этот подготовительный период, не стремиться его сократить или избежать. Если человек идет в монастырь с нетвердым желанием: «посмотрю, как там получится» – ничего хорошего не получится. Он ставит себя на нетвердую почву и дает повод своей нерешительности и сомнениям. Если человек решил – он должен не колебаться. Иначе первое какое–то столкновение – у него может возникнуть обида, и он уйдет. А если он идет с намерением твердым, то готов претерпеть все.
Из патериков мы знаем такие случаи, когда в монастырь приходил какой–нибудь человек из мира, то игумен его прогонял, говоря при этом обидные слова. Тот уходил. На другое утро, когда открывались монастырские ворота, он опять появлялся там. Попадался на глаза игумена, и опять его выгоняли. И в третий раз такая же случалась история. Когда он был так испытан, и игумен видел, что его желание твердо, то не мог ему отказать. Действительно, тогда его монашеская жизнь устраивалась. Он проходил искус послушника, потом рясофор32, потом его постригали в мантию.
Сейчас часто случаются постриги без испытания, без подготовки. Следовательно, полагается нетвердое основание жизни. Человек может и прожить в монастыре, и состариться в нем, но как в каком–то духовном пансионе, не принеся плодов.
Исповедничество веры
М.Г. Некоторые верующие люди как раз и ратуют за такой «духовный пансион», когда запрещают общаться своим детям с детьми нецерковными. Представьте себе, сколько сил вкладывают церковные родители в то, чтобы ребенок почувствовал призыв Духа, научился молиться, чтобы он встретился с Богом! И вот они знают, что там, во дворе, его ждут, например, соседские дети, которые будут смеяться над его верой, над тем, что он ходит в церковь. Родители боятся, что кто–то из нецерковных сверстников разрушит еще нетвердую веру их детей. И они ищут выход: «наши дети будут ходить в христианскую гимназию или лицей, по воскресеньям – в храм, потом – воскресная школа, летом – христианские лагеря. Ничего мирского в их жизни быть не должно – только христианское!»
О.В. Дай Бог, чтобы это были настоящие гимназии или лицеи, чтобы дети получили то, что хотят их родители. Но, уходя в лицей, они все равно не смогут спрятаться от мира. Развивать только ум – недостаточно, нужно развивать и сердце.
М.Г. Ребенку придется, так или иначе, встретиться с насмешками над его верой, если не хуже. Это может стать для него большой травмой.
О.В. В советское время ко мне приезжал из Харькова один юный исповедник веры, Леонид. Я бывал у них дома, когда ездил к о. Серафиму, моему духовному отцу. Леонид тогда учился, может быть, в шестом классе обычной советской школы. За свое исповедничество веры он терпел насмешки и побои. Ему запрещали носить крест, потому что он был как бельмо на глазу. Учителя поднимали истерику, ученики ненавидели его за это (не все, правда). Администрация уже шла на крайние меры. Был тайный сговор отправить его в психиатрическую больницу.
И вот однажды, это было в сентябре, еще стояли теплые дни, ученики на перемене набросились на него, чтобы сорвать с него крест. Учительница стояла и не вмешивалась, как бы поощряла. Но когда мальчик закричал от боли, потому что ему шнурочком от креста начали резать горло, она тоже закричала, остановила их. Но крестик все равно они сняли – отломалась дужка, и он попал в их руки. Тогда Леонид перекрестился и сказал:
– А этого креста вы с меня снять не сможете! – и прыгнул в окно: класс находился на первом этаже.
Вскоре они с матерью поехали в Кисловодск, где у них был знакомый доктор, с намерением получить справку о здоровье на тот случай, если Леониду действительно будет грозить психиатрическая больница. Сначала мама ничего не рассказала доктору, а лишь попросила проверить здоровье сына. Врач внимательно осмотрел мальчика и дал справку о том, что он абсолютно здоров. Мать принесла ее в школу и тем самым пресекла все дурные намерения.
Учительницу раздражало, что мальчик очень хорошо отвечает на уроках. Она говорила:
Ты говоришь, как старик, тебя противно слушать!
А я видел, как он готовится к урокам, какая у них библиотека. У них были добротные исторические книги, которые он внимательно прочитывал, потому что там можно было что–то встретить о Боге, о монастырях, о храмах, о богослужении, об иконописцах. И он развился. У него были друзья – тайные, правда, которые его уважали, любили. Когда я у них ночевал, то, чтобы его не подвести, старался по утрам уходить из дома раньше его. Но иногда я слышал, как утром раздавался звонок, приходили его друзья–школьники, чтобы идти вместе в школу. Они его понимали, им нравилось, что он такой умный, добрый. Они видели, что он лучше той учительницы, которая его позорит и все время унижает.
Только один раз Леонид смог прислуживать в алтаре в харьковском Соборе. Ему сшили стихарь. Но уполномоченный вызвал настоятеля и строго приказал, что, если такое повторится, то его выгонят из Собора, А могут и Собор закрыть. В общем, припугнул в самой последней степени. И мальчик больше не был вхож в алтарь.
Но исповедником остался. Он взял однажды котомку и ушел из дома в Киево–Печерский монастырь, который тогда уже открыли. И, когда он пришел туда, его принял настоятель и, выслушав, ласково сказал:
– Мы тебя примем тогда, когда ты закончишь школу.
Его никто не заталкивал в монастырь. Мама имела благоразумие не проявлять никакого насилия. Вообще, если мама хочет, чтобы ее ребенок, повзрослев, жил в монастыре, то это желание мамы, а не ребенка. Если она по–настоящему верующий человек, то должна понять, что это насилие, которого допускать нельзя.