Страница 16 из 43
Было в моей жизни соприкосновение с восточной культурой, с Японией. На Курильских островах сохранилось очень много прекрасных садов в японском стиле, домов особой архитектуры, в которых не было того нагромождения, которое есть в европейских квартирах. Там все очень просто – циновки, раздвижные перегородки.
В японском искусстве присутствуют дух покоя и созерцания. Японцы их очень любят. Эти маленькие садики, дорожки, посыпанные гравием.… По асфальту люди бегут как безумные, а по такой дорожке человек идет, не спеша, может задуматься. Все продумано, располагает к тому, чтобы человек не пребывал в смятении.
Этот покой может быть другой, чем тот, который мы обретаем на молитве. Но через созерцание природы человек тоже соприкасается с Господом. Там это чувствуется.
Господь дал мне возможность побывать и в самой Японии. Я посетил древний город Киото. Там меня очень многое удивило. Было такое чувство, что мир я вижу впервые. Потому что все не так, как в Европе.
В Киото видел древний деревянный храм из криптомерии. Он расположен у склона горы и находится как бы между небом и землей, потому что в основании – только подпорки, нет никакого фундамента. Крыша – из сосновой драни, местами уже замшелая. Колонны храма – из огромных неокрашенных стволов деревьев. Цвет творит время. Строители никогда не увидят того великолепия, которое видим мы, потому что храм, старея, как бы возвращается обратно в природу. Но, конечно, они видели свою красоту, когда храм только что родился.
В Японии можно увидеть такие шедевры архитектуры, которые очень просты, и вся их красота – в их простоте. Человек только чуть–чуть прикасается к тому, что уже дано Богом. Он даже не дерзает сам цвет сделать, потому что это будет рукотворно, а поручает делать это Богу. Этот нерукотворный цвет прекрасен.
Такая нерукотворность цвета присутствует и у нас в храме. Когда мы его реконструировали в 1985 году, то не стали красить масляной краской. Так возник его нерукотворный цвет. Стены похожи на стволы сосен, когда их освещает солнце. Купол нашего храма сделан из осины, и цвет его раньше был золотистым. Когда его поднимали, и он вдруг показался из–за крыши, было впечатление, что солнце восходит. Со временем он приобрел серебристый цвет.
И.Г. Отец Виктор, а ведь, насколько мне известно, современные учебники православной культуры вообще не упоминают о красоте в японской культуре, впрочем, как и о самой Японии. Как Вы думаете, надо ли знакомить детей, входящих в Церковь, с другими культурами – например, с японской?
О.В. Обязательно надо. Когда я видел эти произведения, то поражала их лаконичность, легкость. За этим стоит школа. Чтобы достичь этой предельной свободы в творчестве, их учат очень серьезно и много. Я имею в виду и техническую сторону. Глядя на шелковые свитки – какэмоно – ты удивляешься, как легко это сделано, как свободно, как какой–то танец руки.
Вы помните, наверное, этот знаменитый случай, когда японскому художнику человек заказал для ниши своего дома такой свиток, на котором надо было изобразить петуха. Он заплатил деньги. Приходит через три дня – заказ не готов. Художник извиняется, говорит:
Придите еще через два дня.
Тот приходит – заказ опять не готов. Он разгневался, и художнику ничего не оставалось делать, как взять свиток белого шелка, развернуть его, достать черную тушь, кисть. Танец руки, о котором я говорил, и – петух готов. Художник отдает заказчику. Тот возмутился. Художник спрашивает:
А что, вам не нравится?
Заказчик восклицает:
Нет, все хорошо, но я вам такие деньги заплатил, а тут работы на пять минут!
Тогда художник подходит к шкафам, открывает дверцы. Оттуда падают горы рулонов, штудий, на которых то гребешок петуха изображен, то – шпора, то – крыло. Чтобы достичь этой свободы, нужно тщательно отрабатывать каждый штрих. В японской школе очень хорошо учат искусству рисования, искусству версификации. Этому можно было бы и нам поучиться. Тогда не было бы псевдопоэтов. Не стал бы каждый виршеплет утверждать, что он – поэт. На фоне, когда все умеют писать стихи, обнаружится самый лучший поэт.
И.Г. Японская культура традиционно считается языческой, никак не связанной не только с христианством, но даже с монотеизмом. Однако в ней есть что–то удивительное. Один человек однажды замечательно сказал, что японская живопись – это тоже икона. Только если православная икона изображает горний мир как бы через глаза человека, то японская картина – это мир, каким его видит Бог.
О.В. Это верно, потому что тот мир, который изображают лучшие японские художники, располагает к созерцанию. Когда мы предстоим пред Богом, то входим в это состояние созерцания, покоя. В японских картинах исчезает «Я» художника. Европейские художники свое «Я» обязательно покажут, а здесь «Я» исчезает.
В японском театре Кабуки не играют женщины. Одежды актеров–мужчин, играющие женские роли, очень сложные, это кимоно разных форм. В них очень легко, повернувшись, запутаться, нарушить гармонию вида. Поэтому на сцене вместе с актерами находится помощник, одетый в черные одежды. Он внимательно следит за происходящим. Как только актеру нужна помощь, он как молния бросается к нему, быстро поправляет одежду и летит в угол, закрывает лицо и словно превращается в тень. Его нет, он устраняется.
Картину японского художника смотришь в свободе, тебе ничто не мешает. Это похоже на созерцание океана, когда ты стоишь перед его великим простором. Ты видишь эту стихию в первозданном виде.
Преображение мира через преображение души
О.В. Современный человек хочет создать что–то красивое в этом мире, но – сам по себе, занимаясь самовыражением и самоутверждением, отключившись от Бога. Он преподносит миру свои страсти – в музыке, в живописи, в кино, и т. д. У людей полно своих страстей, а их еще навязывают извне. И человек взрывается от перегрузок.
Если человек пишет картину, художественное произведение, музыку без Бога, то его творения будет плодом мира сего, а не плодом вечной жизни. Христос говорит: «Без Меня не можете творить ничего»18. А современный человек дерзает быть самодостаточным, делая себя центром мира. Он находится в богоборческом состоянии, хочет поклонения себе, не стесняется искать славы человеческой и ищет ее, а не славы Божией. Это – болезнь духовная.
Кризис современного искусства заключается в том, что религиозное сознание человека находится на очень низком уровне. Сейчас господствующая религия – это религия материализма и поклонение человеку. «Бог нам не нужен!» Поэтому современная культура и искусство находятся в глубоком упадке. Идет их расчеловечивание. Мы живем сейчас в постхристианскую эпоху не потому, что Христос ушел из жизни – Он всегда с нами – а потому, что люди ушли от Христа. Устраивают жизнь недуховную, поэтому не могут создать таких произведений, которые могли бы научить истинной жизни.
Вне Церкви красоты быть не может, потому что красота это Бог. Когда Достоевский говорил, что «красота спасет мир», то он имел в виду Бога, а не то, что думает об этом светский человек. Он считает, что красота это внешняя оболочка. Но красота – явление сокровенное, которое может проявиться и во внешнем, но проявиться в той гармонии, когда и форма, и содержание соединены, их невозможно отделить. Что возникает раньше: форма или содержание? – «Что?» и «как?» рождается одновременно. Поэтому, чтобы создать настоящую культуру, настоящее искусство, человек должен одухотвориться, т. е. он должен это делать не сам, не своими силами, а вместе с Богом. И тогда мы будем иметь истинное произведение искусства, как явление духовное.
Как пишет Марина Цветаева в статье «Искусство при свете совести», в XIX веке к писателю шли, как к учителю жизни, и получали ответы на очень сложные жизненные вопросы. Цветаева, не будучи церковным человеком, все же имела духовную интуицию, чтобы сказать правду и о себе, и о состоянии современной литературы и искусства. Будучи гениальным поэтом, она говорила, что «быть человеком важнее, потому что нужнее».
Я думаю, что каждый писатель должен быть учителем жизни. Надо стараться не низводить творчество на обыденный уровень, а открывать в своих произведениях смысл жизни, давать возможность человеку познать самого себя и одухотвориться. Конечно, если писатель только душевный – он может преподнести читателю только уровень жизни душевного человека. Но истинный писатель должен быть духовным человеком, чтобы поднимать читателя на более высокую ступень жизни, жизни духовной.