Страница 15 из 17
Просто…
Что-то мертвые стали ко мне захаживать... Придут – и сон рвется.Только монах Михаил нальет вино, посмотрит его на свет,только папа сядет в углу, закурит и улыбнется,только Галька произнесет:"Поначалу так страшно было, а сейчас – нет",–как все исчезнет... Пепел погаснет. Вино прольется....Ни о чем их не успеваю спросить: где они, на небесной твердиили же в бездне? Как их искать, если что? Ждать у какого моста?Знают ли они о судьбе живых, особенно о часе их смерти?А главное – видели они или еще нет – Христа?И – ничего. Лишь душное одеяло в конверте.День говорит: "во-первых..." и "во-вторых...", а также"в-третьих...", "в четвертых...",–мертвые никогда не приходят к своим живым,живые вовек при себе не удержат мертвых,сновидение ходит косо, смотрит глазом кривым,бездна заплетена в его буквах стертых.Просто – настала осень. Заморозки на почве, сутулятся сами плечи,бродят Забвенье и Страх меж цветов полевых,и посылается дар слез вместо дара речи...Просто – мертвые продолжают любить живых,а те – сгорают, как восковые свечи.
Апология человека
Что-то мертвые стали ко мне захаживать... Придут – и сон рвется.Только монах Михаил нальет вино, посмотрит его на свет,только папа сядет в углу, закурит и улыбнется,только Галька произнесет:"Поначалу так страшно было, а сейчас – нет",–как все исчезнет... Пепел погаснет. Вино прольется....Ни о чем их не успеваю спросить: где они, на небесной твердиили же в бездне? Как их искать, если что? Ждать у какого моста?Знают ли они о судьбе живых, особенно о часе их смерти?А главное – видели они или еще нет – Христа?И – ничего. Лишь душное одеяло в конверте.День говорит: "во-первых..." и "во-вторых...", а также"в-третьих...", "в четвертых...",–мертвые никогда не приходят к своим живым,живые вовек при себе не удержат мертвых,сновидение ходит косо, смотрит глазом кривым,бездна заплетена в его буквах стертых.Просто – настала осень. Заморозки на почве, сутулятся сами плечи,бродят Забвенье и Страх меж цветов полевых,и посылается дар слез вместо дара речи...Просто – мертвые продолжают любить живых,а те – сгорают, как восковые свечи.
Часть 1
***
Человек умирает, и на третий день его облик изменяет ему, на девятый – начинает тлеть его тело, на сороковой – сердце.Так оканчивается человек.
***
На третий же день он делается ДРУГИМ. В дом без хозяина набиваются воры, разбойники, бродяги, бомжи.Иногда хочется крикнуть: "Да ведь это совсем НЕ ОН!"И тогда отвечают: "Успокойтесь, гражданочка, это все нервы, нервы!"Потому что – если не он, то КТО?Говорят, что покойник безобразен и страшен и лучше на него не смотреть. Заглядывают ли без трепета и без жути в дом, у которого окна черны, проводка оборвана, провалился пол?БезобрАзен тем, что безОбразен, и страшен тем, что он пуст.Нету в нем его самого – и он стал другой. Покинуло человека его "свое" – и он стал чужой.Но и пустые мысли полны лукавства, вздора и непотребства, а гнездо разоренное полно хищения, отчаянья, страха. Так и его пустота обоюдоостра, полна чем-то инородным прежнему – неподъемной тяжестью безличного: "стемнело" и "моросит".Отошел от человека дух Божий – и пришел СТРАХ.
***
Живые сидят и поминают покойного с горячей чаркой в руках. На кладбище – вечно дождь косой, мелкая сетка, ветер пронизывает насквозь.– Он любил сырные корки. Бывало, принесу сыр. А он корки-то не дает обрезать и выбросить, говорит: дай мне, я съем.– А мне, помнится, блестящую такую остроту сказал: у нас, говорит, любой человек имеет право... предъявить документ.Живые жмутся друг к другу, размягченные человечьим теплом, мертвые – уже стали другими, а тех – не найти...
***
Но живет человек, и он – это именно ОН. Всякое удивительное и чудесное происходит с ним – даже и без его ведома, без его трудов.Что-то такое горит в нем, светится, и он мягок и податлив, как теплый воск. И дыхание его, как горячее облако на ветру. Глаза его устроены весьма хитроумно и освещаются изнутри. Черный зрачок расширяется навстречу тьме. И всё, что совершается с человеком, написано у него в глазах.Весь он в упругой узорчатой коже, очерчивающей предел: вот здесь человек заканчивается и начинается мир. Болезненны на ней ссадины и царапины и уродливы шрамы, рубцы. Даже слабые ветки могут оставить их.Словно миллионы рабов трудятся день и ночь на него. Словно какой невидимый муравейник копошится в нем: что-то вечно туда-сюда снует, торопится; на бледной его жаровне перегорает-варится; то на черный день тонким слоем под кожей откладывается, уплотняется; то, как нитки с катушки, разматывается, истончается, на ветер пускается. И весь человек переливается, как водопад – кто может его постичь?Вечно что-то в человеке бьется внутри, колотится, гудит, постукивает, потикивает. Песок и гравий под ногою его похрустывает. Вышина небесная над ним посвистывает. Лучи пронизывают его с головы до ног.
Помощь ему приходит с самых небес.Разве мог бы он сам по себе хотя бы камень поднять, хотя бы руки свои согреть на лютом ветру, расколоть хотя бы малый орех?..И живоносное семя его под спудом накапливается, сгущается, тяжелеет, одолевает жаждой, умоляет:– Излей меня! Дай мне там, в благодатной почве, в глубине покоя забыться и прорасти!Так продолжается человек.
***
Пока живет человек, непрестанно с ним происходит нечто, творится, выпадает на долю, случается и стрясается. Дорога его на буграх подпрыгивает, раздваивается, расчетверяется, восьмеричной дробью шарахается на знак бесконечности, мелкой восьмушкой по нотному стану мечется – скрипичный ключ вконец заржавел, и ворота не отпираются....Несколько раз останавливался, озирался в испуге, пятился – почему-то оказывался впереди.Торопился, летел сломя голову – и потому сильно отстал.Решил срезать угол, пройти напрямик – и заплутал.Заблудился, запутался, потерялся, а оказалось,– уже пришел.В детстве мечтал сделаться дворником, с его утреннею метлою-лопатою по тротуару: "шарк-шарк". Дом, в котором родился и вырос, крепкий добротный дом, долго разбивали большой кувалдой, далеко было слышно протяжное и торжественное: "бум! бум!". Женщина, которую безответно любил, расползлась вширь, тяжело ступает, и капельки пота у нее на лбу. Купил, наконец, японский сервиз за три тыщи в угоду жене – и по дороге разбил. Поехал на юг – и сел на ежа.Несуразная все-таки у человека жизнь, но и нелепицы драгоценны ему.Шел, понурый, по пыльной дороге, увидал: вишня цветет! И улыбнулся ей.Выбежал вон из дома – прямо в ливень, в грозу – досада выглядывала из глаз. Запахи облепили лицо: пьяная жимолость, жадный жасмин, нежность до слез. Небеса отверстые захватили дух.
И – подивился сему.Был разбужен раннею птицей и долго еще лежал, щуря глаза. И был благодарен ей.
***
Одна женщина любила одного человека, а он ее не любил. И это продолжалось много и много лет. А она неотступно молила Бога, чтобы Он отдал его ей. Но человек этот ее по-прежнему не любил.И, отчаявшись, она возопила к Богу, чтобы Он ее отпустил: разорвал эти сети и дал ей спокойно жить.И Господь услышал ее молитву и отпустил ее.И она почувствовала себя свободной и увидела, что день – почти догорел. И еще она увидала, как жалок тот человек. Как он мелок и потрепан и некрасив. И еще она увидала, что он – ДРУГОЙ.Оделся в его былые одежды и голосом его говорит.
***
Человек делается другим, когда от него отходит любовь. И весь он – как обгоревшее дерево с черным лицом. Тревога стоит у него в головах, и опасность бродит вокруг.И если бы не было вечной жизни, можно было бы сказать так: человек умирает, когда его разлюбил Бог.
***
Один старый монах говорил: человек умирает на одном из двух полюсов – либо когда он не мог бы сделаться лучше, чем он уже есть; либо когда он не смог бы уже исправиться и продолжал бы катиться вниз...
***
Жила одна прекрасная девушка в захолустье, в обшарпанном запуганном городке. И она повторяла: есть ли вообще в этой жизни какой-то смысл, если вот, например, где-то в дремучем лесу вырос прекрасный цветок, который никто никогда не увидит, то он – зачем?И сама же себе отвечала, что – да, и смысл есть, если, конечно, его красоту видит хотя бы Бог.А потом она вышла замуж за столичного человека в зеленых, ядовитого цвета, носках, с выраженьем отрыжки сытости на лице...