Антихрист

Вечный урок Голгофы так и не стал историческим: ложь убедительнее правды, лжемессия обаятельнее праведника, приоритетное слово истины пасует перед нарядной риторикой очередного благодетеля человечества.

Человек истории погружен в мир фикций. Основные параметры его социального бытия глубоко релятивизированы. Антихрист и есть 20 символ исторической фиктивности. Безличный, он кроит лицо мира. Не имеющий наследства, он владеет миром. Лишенный перспективы, он обещает вечное царствие равенства на земле. Фикция события, он инициирует историческую событийность. Бесчеловечный, угождает человеку. Принципиально бессистемный, строит программы благоденствия. Обреченный, воплощает Судьбу. Он живая фигура релятивного, становящегося через свое отрицание и внутреннее саморазличение мира. Антихрист — фигура перехода, динамического момента ее самодвижения и самоотрицания, фигура смерти процесса, провокация разрушения. Как и Сатана, он может строить только мимикрии порядка, отрицая готовые устройства бытия. Злая радость разрушения не может быть его радостью; «свою» пищу для эмоций он черпает внутри похищенной телесности, оставляя ей состояния тоски, уныния и грусти, даже отчаяния (точно определенные православием как наиболее греховные и чреватые распадением «я»).

Антихристу прекрасно известно, что царствию его будет положен конец, телеология его присутствия здесь оказывается мнимой. У лжи нет системы, говорил В. Розанов; С. Булгаков и Н. Лосский отказали Злу в разумном целеполагания. Псевдотворческий характер Мирового Зла и его конфидентов воспитывает в наиболее устойчивых картинах мира онтологическую привычку ко Злу. Оно в центре романтических и символистских картин мира. Оно в центре образа Вселенной для адептов маркионитской ереси и для сатанаилов всех мастей.

В повести А. Ремизова «Канава» (написана в 1914—1918 гг.) ее герою, Антону Петровичу, размышляющему над ранним гностиком Василидом (о котором Л. Карсавин создал статью с выразительным заглавием «Глубины сатанинские» [45]), «жизнь представлялась<…>заколдованным кругом безысходно существующего от века и ничем в веках не преоборимого черного зла.

И он не только мирился и не искал выхода из этого злого круга, напротив, желал, чтобы злой черный круг таким и остался бы навеки. В этом и была его вера».

Действительность предстает глазам героя как страница из Апокалипсиса; это мир, созданный гностическим Демиургом и Антихристом: «А там — под зуд и стук неугомонных аэропланов — собирались стаи черных умнейших птиц: как задымится на развороченной земле человечье парное мясо — будет воронью большая пожива!

А там, — под землею, треснувшей под тяжелым колосом, текли белые могильные черви, чтобы начать свою ненасытную жратву, — будет и червю праздник!

А там — ковали из серебра две великие чаши: одна — для горчайшей тоски, вторая — для горючих слез. А там — Демиург скликал демиургов:

«Приидите! сотворим человека по образу нашему и подобию!»

И медленно змей из уст проникал в уста безобразной косолапой мясной человечины.

А там — и вскрыл ил глубоко над обреченной землей карающий ангел и, грозный, поднял горящий факел — и кинул на землю».[46]

Инкарнации Антихриста не исчерпываются пределами конкретной личности. Для комментария исторического присутствия Антихриста в мире вообще не столь важен контурный масштаб его воплощений. В обезумевшей толпе или честолюбивом диктаторе, трудармии или лагерной империи, в бессмысленной войне или «общем кризисе нации» — в каждом из этих случаев мы имеем дело с разложением личности и с превращением народа людей в конгломерат массоидных существ. В зрителях корриды и аутодафе; в болельщиках на стадионе и в энтузиастах на митинге; в обитателях солдатской казармы и зековского барака; в стайках скучающих подростков и в магазинной очереди; в вокзальной толпе и в чаде коммунальной квартиры; в душах и телах тех, кто составляет сверхбольшие аудитории радиои телеобщения, — во всех этих топосах массового поведения происходит античудо рождения Антихриста; безличного духа коллективной одержимости [мы отвлекаемся здесь от различения толпы, публики и коллектива, предложенного в исследованиях X. Ортеги–и–Гасета «Восстание масс» (1930) и Э. Канетти «Масса и власть» (1960)].

Когда человек теряет в толпе лицо, контроль над собой и личную волю, это означает, что у огромного, многорукого, и многоголового тела массы являет некое Общее He–лицо: тысячеглазый Аргус, тысячеротый источник хорового вопля. Такое муравейное существо к творчеству не способно. Даже когда оно, повинуясь внешней воле, роет каналы и возводит дамбы, его работа остается мимикрией вдохновения, а его результаты — ничтожными и бесполезными. Творчеству не остается места, поскольку деятельность свершается при отсутствии волевого выбора решений; оно не вдохновенно, а спровоцировано лозунговой риторикой побуждения. Это отчаянный циклопический порыв, совершаемый под нажимом экстремальной (часто надуманной) необходимости, которая смутно осознается исполнителями как условие выжить. Момент самосознания у такого титанического Существа–Улья отсутствует, потому что отсутствует орган самосознания. Творческий ритм имитируется барабаном режима и нехитрой риторикой призыва.

Массовое сознание и есть антропологический конспект Антихряста, эксплицитно развертываемый в масштабе нации. Этот рассеянный в обезличенных и обезволенных телах Антихрист 22 обязательно «соберется» в чьем‑нибудь персональном сознании (лидера, тирана, идеолога). Позволим себе не лучшую аналогию: не так ли и читатель романа «собирает» свою личность в общении с его героями и автором, становясь хозяином смысла текста, который, наконец, состоялся в читательском сознании и в рамках «я» его обладателя?

Исторические персонификации Антихриста вампнрически питаются зрением, осязанием, страхом и исступленной любовью (перевертыш «Страха Божьего») отдавшихся ему единиц муравейного Тела. В мире самостоятельных личностей Антихрист одинок, в окружении демонов ему скучно, как скучно одинокому в мире зеркал. Из толпы, родившей персонального Антихриста, каждая пара глаз тысячеокого Аргуса–Тела вожделенно созерцает своего Антихриста, узрев в нем наилучший извод собственной несостоявшейся личности.

Причины исторической непрерывности порождения Толпой Антихристов в том, что опыт оболванивания одного поколения не служит уроком для следующего. Память муравейника дискретна, она равнодушно принимает как подлинные сфабрикованные для нее картинки прошлого. Антихрист — хронофаг и пожиратель прошлого. Эсхатологическая напряженность исторического процесса — его родная стихия, но переживается она «человеком беззакония» не как проблема (это для подлинных творцов истории эсхатология есть проблема смысла истории), а как некротическое вытеснение из мира его материальности и плотной вещественности. Будущее Антихриста — это онтологический флер, вертикальная плоскость, за которой ничего нет, там — кулисы мира, за ними скопился мусор предшествовавших декораций. Все богатство Антихриста — в этом хламе, это богатство мертвеца, собирателя и хранителя нежити. Антихрист — онтологический Плюшкин, повелитель праха и символ дольней энтропии Космоса.

Так и в социально–исторической сфере Антихрист стережет кризисные состояния общества и стоит у врат человеческого отчаяния. Одержимый Антихристом, человек начинает борьбу с Добром как принципом этического равенства во благе. Если Добро — это опасная правда адекватного мира, то не хочу я такого адекватного Добра и опасной общей «правды», — так думают «парадоксалисты» Достоевского. Индивидуализм несет зло личной правоты, которая странным образом становится источником власти (в Зле есть космическая альтернатива знаний о мире — таких, которые никому не ведомы, кроме злого и властного). В Зле разнствует человечество и его институции, в нем — принцип различения индвидуальных воль. Добро не имеет и национальных форм, зато злое начало нации выражает себя в специфических формах (жестокости, например). Добро не альтернативно, оно результативно, и в этом смысле несбыточно или мертво, как всякий результат. Зло амбивалентно и изобретательно. Равенство во Зле порождает чувство места. Консолидация людей перед опасностью» возможна лишь в иерархизированном мире, — на этой мысли настаивал Н. Бердяев, убежденный в свободе Мирового Зла как условии всеобщей свободы. Необычные, внешне не мотивированные поступки злых людей по отношению к ближнему движимы чувством мстительного уравнивания: если мне плохо, пусть всем будет плохо.