Страница 12 из 43
- Что такое? А, понимаю! Простите, больше не буду его упоминать. Выражение уж больно образное Матушка, скажите, а что вы намерены делать дальше?
- Завтра еду к старцу Илие. Бог даст, благословит нам Ладно, что об этом говорить? Завтра все видно и будет.
Но когда они шли от реки обратно в монастырь, женская натура матушки взяла свое. И она поведала о своих мечтах: перенести захоронение блаженного Петруши на территорию монастыря. Матушка даже место присмотрела в нескольких шагах от единственного уцелевшего собора.
Над городом и обителью опускался вечер. Писатель любил эти выражения "опускался вечер", "опускалась ночь". Как все-таки потрясающе образен русский язык! Кто видел, как в средних и северных наших широтах сгущаются сумерки неслышно, тихо, даже как-то задумчиво, согласитесь, что более удачного выражения "опускается вечер" трудно придумать. Матушка пошла по делам, которых у нее всегда было невпроворот, а Арсений Васильевич попросил разрешения побродить по кладбищу в одиночестве.
- Зачем спрашиваетесь? даже обиделась матушка Евфалия, - здесь теперь ваш дом.
- Вы про кладбище? улыбнулся писатель.
- Да ну вас! Вам бы все шуточки шутить. Я про монастырь наш.
- Извините, матушка. Просто иной раз без шутки жизнь совсем горькою становится
- То-то и оно, - вздохнула монахиня, - всем хочется сладкого.
- А много сладкого вредно. Ведь так?
- Все-таки вы неисправимы, Арсений Васильевич, матушка наконец-то не выдержала и улыбнулась. И мгновенно лицо ее преобразилось. Женщина будто помолодела.
- Стойте! воскликнул Арсений Васильевич.
- Что такое?
- Улыбнитесь еще раз. Пожалуйста!
- Вы меня пугаете
- Эх У вас такая чудесная улыбка. Почему вы всегда нахмурены, сосредоточены?
- А чему радоваться, Арсений Васильевич? Узки врата спасения.
- Как чему? Тому, что Господь даровал нам эту жизнь, что терпит нас со всеми нашими грехами. Это я о себе, - оговорился он. Что каждому из нас дано призвание и то, что мы делаем нужно людям. Ведь это же здорово быть кому-то нужным.
- Поэтому вы столько месяцев ничего не пишите
- А потому что дурак. Неблагодарный дурак. Мне бы за каждый лишний день благодарить Бога, а я
- Ну-ну, продолжайте, - матушка, не переставая улыбаться, смотрела прямо в глаза писателю, - мне нравится ход ваших мыслей.
- Так сказал же: неблагодарный дурак.
- Вот держите в себе это состояние, Арсений Васильевич. Будет уходить вспомните эту минуту.
- Тогда и я вас прошу, матушка: не отпускайте.
- Кого?
- Улыбку.
- Что вы с ней ко мне привязались? Смотрите, а то рассержусь.
- Не рассердитесь, вы добрая. Просто я прошу вас быть такой, какая вы есть. Не надо соответствовать образу.
- Ну вы меня еще поучите.
- Почему бы и нет? Я же дурак, только что сам признался в этом. А к нашему брату Господь особенно милостив.
- Опять смеетесь?
- Ничуть! Да и разве не у апостола Павла написано: "Радуйтесь!"
- Вот вы куда повернули Ловки! У нас еще будет время об этом поговорить. Сейчас мне надо идти.
- А я с вашего позволения
- Любите вы говорить, Арсений Васильевич. Какое позволение? Ну, конечно же, можно. Все можно.
Глава 12
Писатель остался один. А ведь матушка права, подумал он. "Любите вы говорить". Действительно, люблю. И чтобы слушали, затаив дыхание, тоже люблю. И вновь она права: "От избытка сердца уста молчат". Выходит пустота в сердце?
Арсений Васильевич со вздохом опустился на скамью возле старого мраморного надгробия. Стало совсем темно, так что букв на нем он разобрать не мог. Да и важно ли это было сейчас? Ему вдруг показалось, что в его жизни уже были и этот вечер, и это кладбище. И то, чем сейчас наполнялась его душа тоже было. Разве это возможно? Но ведь было, было Заречье? Но тогда, тридцать лет назад, в Туле был ясный день. Летали шмели и цвела сирень. Надо же, вспомнилось тульское кладбище Еще хотел рассказ об этом написать. Так и не написал
Неожиданно писатель поднялся. Впервые за столько времени ему просто физически захотелось сесть за стол, взять чистый лист и ручку. Через полчаса он уже сидел в своей келье и писал. А когда утром робкий осенний луч прорезал пространство комнаты, осветив столик, с лежавшими на нем пятью исписанными листами, писатель только лег спать. Думаю, он на нас не обидится, если мы прочтем написанное.
Старая фотография.
В свои юные годы мне хотелось знать обо всем на свете. И, разумеется, - любимым занятием было чтение. Читал я горы книг, читал до одури, но эту "жажду" утолить не удавалось. Друзья называли меня "ходячей энциклопедией", это льстило и только давало новый толчок к узнаванию всего и обо всех.
Сейчас об этом вспоминается с улыбкой, а тогда... К двадцати годам все острее вставал передо мной вопрос о смысле жизни и вновь, наивный, я отыскивал очередную книгу и свято верил: вот она, самая-самая, она научит меня жить...
Впрочем, искать-то истину я искал, но и без элемента тщеславия, повторяю, не обходилось. Какое это было наслаждение, в компании, средь оживленного спора, небрежно бросить фразу - то ли Паскаля, то ли Ницше... А еще эффектнее, туша огарок сигареты или сделав последний глоток портвейна и подержав рюмку перед глазами, будто увидел в ней что-то необычное, произнести: "У Монтеня есть хорошая мысль".
Вскоре я стал замечать, что уже начинаю мыслить цитатами - красивыми ли, остроумными, а то и просто мудрыми, но сам умнее не становился, может быть, даже наоборот. Книга стала моим другом, но не смогла объяснить те самые истины, ответы на которые я так тщетно искал. Много позже на глаза мне попалось стихотворение, - даже автора его не знаю. Четыре строки из него просто резанули по сердцу, - это были слова про меня, двадцатилетнего:
Я прозревал, глупея с каждым днем,
И прозевал домашние интриги,
Не нравился мне век и люди в нем
Не нравились. И я зарылся в книги.
Одним словом, книжная мудрость, не пропущенная через сердце, не обогащенная опытом жизненных ошибок и неудач, не сдобренная солью от пота трудов праведных и пройденных дорог, - всего лишь "суета сует"...
С улыбкой листаю свои старые записные книжки: "Время потому исцеляет скорбь и обиды, что человек меняется: он уже не тот, кем был". Блез Паскаль,
Время... Пришел однажды день, и я понял всю неумолимость, трагичность, жестокость времени. До этого я что-то "глубокомысленно" говорил на семинарах по философии, упражнялся в остроумии. А на Тульском кладбище, очень старом и заброшенном, мне стало понятно сердцем то, что раньше понимал только умом.
Не знаю от чего, но куда бы я ни приходил в своих странствиях, обязательно шел на местное кладбище. Хожу вдоль оград, читаю фамилии на памятниках, считаю, сколько прожил человек. На кладбищах хорошо думается, а грусть тихая, сладостная. Когда-то Жуковский написал элегию " Сельское кладбище", где очень хорошо выражено настроение:
В туманном сумраке окрестность исчезает...
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь...
То кладбище было уже заброшено. Многоэтажки городских окраин подступали к нему все ближе и ближе. Я долго ходил меж старинных надгробий и думал о людях, лежащих здесь, об их быте, теперь безвозвратно ушедшем; думал, точнее, представлял их жизнь, заботы... И вдруг на одном надгробье я увидел фотографию. Чуть ниже ее - подпись. Такие-то муж и жена... скончались... году. А на фотографии - они, в день своей свадьбы. Он - сидит на стуле, руки лежат на коленях. Завитые усики, ровнехонький пробор. Ему под тридцать, лицо очень серьезно, даже важно. Она - стоит, положив ему руку на плечо.
Опереться на плечо, - думаю я, - как это верно, какое удачное и точное выражение. Рука у нее маленькая, беззащитная, а он такой уверенный в себе. Белое платье. Фата. Красивое лицо. Счастливое, но тоже очень серьезное. Наверное, так было принято - не улыбаться. Сдержанность даже во взгляде. Фотограф, - представляю опять, - что-то щебетал без умолку, отпускал комплименты барышне, может быть, про птичку, которая вылетит, говорил... Щелкнул - и осталась фотография. Мгновение остановилось. Навсегда.
Я стоял пораженный. Никогда не видел свадебную фотографию на надгробье. Вновь всматриваюсь в нее. И они, тогда молодые, моложе, чем я сейчас, смотрят на меня. Смотрят - и молчат. И только ветер чуть колышет траву, под которой они лежат. Между нами - вечность, между нами тишина, которую живым не услышать покуда они ходят по земле. И словно весточка оттуда - эта фотография.