Страница 90 из 101
Как раз и надо было сделать вид, что за крамольные стихи о вожде мягкое наказание, почти как провинившемуся школьнику, но после чего Мандельштама уже всегда можно было держать на крючке и сделать с ним что угодно. Жить он после тех стихов уже не мог, и догадка, что якобы Сталин хотел от него восхваляющих стихов, искусственная. Я слушая соглашаюсь: Сталину чтó был Мандельштам, ему могли сочинить стихи и другие; сейчас же, когда это пишу, уже не под непосредственным обаянием Аверинцева, сидевшего за мной в машине, я думаю, не то что он неправ, а дело как бы не в этом; он говорит о Мандельштаме то, что сплетается с его, аверинцевской жизнью, другой бы увидел другое, конечно. Тема этой статьи о Мандельштаме, которую он пишет, — religio poetae.
Собственно, он в гробу и спеленат и не может шевельнуться и из гроба голос, свободный как никогда. Я ему рассказал про розановский крест и что этот крест теперь мой. «А что, теперь еще можно добыть деревянный крест», спросила Ирина Ивановна.
Доброхотов меня в университете спросил, не я ли тоже по душу преследуемого вдоль коридора, как лань Аверинцева, — меня, который вот уже несколько лет, после того, как он не нашел у себя верстку Паламы, навсегда зарекся что бы то ни было у него просить, спрашивать для себя.
Я ехал с Аверинцевым и Софроницкой как ватный, убитый, когда покупал на 9 рублей овощей в магазине около аверинцевского дома, был в себе как в маске.
22.2.1989. Едем с Валерием Савреем. Факультетские профессора переназначают свои курсы на часы Аверинцева, четверг с 16.55, и обещают незачет всем, кто будет ходить не к ним.
23.2.1989, четверг. Днем Аверинцев несколько раз мне звонил, предполагалось, что мы с ним поедем в университет, заехав к Софроницким, «господа Софроницкие». Они однако сами нанимают такси и заедут за ним. «Всего больше мне хотелось бы поговорить с тобой, но живи не как хочется, и т. д.» Аверинцев рассказал о том, как он говорил о Флоренском в Курчатовском институте, за деньги, во вторник: я не был.
4.4.1989. Выписка из протокола общего собрания научного коллектива Института философии АН СССР от 4 апреля 1989 г. На учете в Институте философии АН СССР — 325 научных сотрудников. На собрании присутствуют 210 научных сотрудников. СЛУШАЛИ: о поддержании собранием научного коллектива кандидатов в народные депутаты СССР от Академии Наук СССР, выдвинутых в различных институтах АН СССР. ПОСТАНОВИЛИ: поддержать кандидатов в народные депутаты от Академии Наук СССР:
1. Сахаров Андрей Дмитриевич, академик (4 против, 4 возд.)
2. Сагдеев Роальд Зиннурович, академик (6 против, 4 возд.)
3. Шаталин Станислав Сергеевич, академик (6 против, 11 возд.)
4. Абелев Георгий Израилевич, чл. -корр. АН СССР (23 против, 24 возд.)
5. Аверинцев Сергей Сергеевич, чл. -корр. АН СССР (7 против, 13 возд.)
Я перепечатал, отдал подписать и тут же отвез в избирательную комиссию в Президиум АН.
16.4.1989. Мы как слепые циклопы или мамонты среди этих легких ранних вещей, почему-то приписываем их себе и нарушаем их. Аверинцев упрямо имеет дело только с миром мыслей, когда встречает и провожает их одну за одной, неспешно, обстоятельно. Где он? Сам невидим и неуловим.
18.4.1989. Саврей: он был и у Лихачева, и у Раисы Максудовны, и у Аверинцева, говорил с ним два часа, от него, он увидел, уже вроде бы и набор в новый институт истории и теории культуры зависит.
15.6.1989. Аверинцев между съездом и Англией о своем опыте депутата. Не с чем сравнить. Nonchalance — единственный выход из положения; единственное, что не вызывало протеста. Удивительно, до какой степени мы не будем делать дело. Мы одни предлагаем на убой наших делегатов. Межрегиональное объединение? С другой стороны — ну, объединение… Это было переживание, степень ненависти, с какой смотрят: «А ты чего не хлопал?» Я должен написать десяток еще не написанных депутатских запросов. Безнадежно, конечно, но victa causa placuit Catoni. Результаты могут быть даже хороши, лучше, чем мы понимаем, только они не на той линии, на которой мы их ищем.
Рената: Отчаяние…
Аверинцев: С отчаяния начинается часто доброе… Выяснилось, кто есть кто. Несерьезность Айтматова и Роя Медведева; люди, о которых уже никто не будет говорить всерьез. Огорчен, не ожидал от Распутина такого: ожидал ксенофобства, но отождествления Лигачева с государыней императрицей, аdopting the cause of the Party… И еще: Распутин мертвенно мрачный, отчаянный; может быть, презрение не только ко всем, но и к себе тоже. I’m sorry; что я говорю это… преступление? Это мера моей любви к вам. — Не психическая, но нервная травма. Вижу персонажей каждую ночь во сне, или не могу спать. По мере того, как это всё отходит, начинаю видеть яснее. Я человек Treppenwitz. Хорошо то, что захлопываемому и обхаиваемому человеку можно было всё-таки протестовать на всю страну. Ельцин выглядел не хуже других, но очень бледно. Я надеюсь на падение его популярности. Я не очень согласен с Сахаровым, но его спокойствие, оно составляет контраст; старый Дон Кихот тянет свою высохшую донкихотовскую руку, до крайности патетично. Говорит несбиваемо спокойно, мелодическая закругленность интонации, не открытая — завершенность даже в оборванных фразах, и главное, такое спокойствие.
Рената: И всё-таки трупы слов…
Аверинцев: Мне понятно, что ты говоришь. Но большинство людей других слов не знает; и какая-то работа с этими словами по типу конфуциевского исправления имен должна быть. Это музыкальное спокойствие, этот мир… Все остальные какие-то взъерошенные. Власов был очень искренний, но совершенно истеричный. У него есть какая-то детскость, некоторые говорили тут же дерзости, он такого не делал, простота и прямота. — Два раза была необходимость встать. Червонописский поднимал зал дважды. Когда «родина», «держава», не встало только 7 человек; в том углу, где были мы с Власовым, не встало только двое. Кроме Сахарова, не встал молодой Заславский со своей женой, который мне очень понравился. А второй раз либералы уже не встали, потому что был подан пример. Власов не встал без оглядки. Какие-то полсекунды судорожной оглядки было у меня. А было видно, как мы встали в конце, когда Андрей Дмитриевич говорил? (Не видели). Человек дрожит, потом одинокий среди моря делает над собой усилие и один стоит. — Поздравляю Хоружего со статьей о Карсавине, хорошая всё-таки статья. Говорят, у него есть какой-то opus maius о твоем подопечном? — При полном ужасе перед Распутиным я на одном месте — о партократии — всё-таки похлопал ему. А в другом месте демонстративно не хлопал. Демократия не райское понятие, но полное смысла. Прогресс может быть плохой.
Спрашивай о демократии: что такое демократическое, то, что нравится демократии, или то, что полезно ей.
21.6.1989. Ночью, проснувшись: не забывай свою обиду; вставание съезда (кроме семи, Власов, Аверинцев, молодой Заславский) по призыву Червонописского — как зло закусили удила, как отчаяние от безнадежности расправиться и продолжать давить как давили.
30.8.1989. Едем с Катей в Переделкино и возвращаемся с Аверинцевыми вдевятером, Джек и три кошки. Наташа в суете, подражающая ей Маша рычит на Ваню. Ваня спокойно: «Ну Маша, оттого, что мы в такой суматохе, это же не значит, что ты должна на меня кричать». — В Дареме Наташа жила в общежитии для студентов и преподавателей, несколько дней в замке Ренсимана, 85-летнего очень бодрого человека. Какой вид сверху, особенно с 350-й ступеньки (или 365-й?) кафедрального собора в Дареме. — Центр Лондона шумен, дымен, с тягостной застройкой. Дорогие билеты на метро и автобус.
12.9.1989. В «Знании-силе» № 6 Гасан Гусейнов говорит о филологии, подкатываются свергать Аверинцева и Иванова, пожалуй: они пошли кормить народ духовной пищей и забыли о науке.
7.10.1989. Аверинцев приехал из Дарема, Durham, Dunholm, Dunelmus — города, где гробницы трех святых. Он стал шовинистом Дарема и в Лондоне говорил: But we in Durham have it another way. Он читал русскую поэзию, славистам по-русски, другим и по-английски. Написал сам стихи о Дареме, которые там же были прилично переведены и напечатаны. Его шокировало, что отлетность Мандельштама хотят всё время понимать, сбиваясь на компьютерный перебор клавиш. Аверинцев тоже привез себе компьютер, за 400 долларов, у нас он 20 тысяч не меньше; по дороге у него пропала, на Аэрофлоте бандитизм, сумка с лучшими книгами; книги, которые он посылал по почте, тоже пропадали; он послал в Англии свой паспорт для оформления визы, и он пропал; английская почта объявила ему, что паспорт украден; удивительно, что посольство дало за 30 минут новый. Студенты щекочут студенток, разговаривая с тьюторами, ночью играют громкую музыку до двух и трех, Аверинцев просит потише через бурсара, они обещают, тише не делают. Старики красивы, молодые в Англии нет. Куда всё катится.