Страница 78 из 101
14.5.1986. Ира, Аверинцев, Ирина Ивановна Софроницкая со мной ехали в музей Глинки; Аверинцев худ, кашляет. Я молчал, замерший, а при повороте у Большого театра расплакался почти от несправедливости, почему одним Бог дает всё, другим так мало. Аверинцев говорил чужие и свои лимерики: «Молодой углекоп из Донбасса говорил своим братьям по классу: кабы нас бы не били да со щелоком мыли, получилась бы новая раса. А один человек в Конотопе оказался в чужом хронотопе. Но на то несмотря он в конце ноября утонул во всемирном потопе. Старушка из древней Кампучии была очень всегда невезучая: попадала в костер,… под топор и в другие несчастные случаи. Жил один человек в Мелитополе, говоривший, что он-де vox populi. Повторил эту фразу он по сотому разу, и тогда его только ухлопали». — В музее Аверинцев говорил мало и раздражил одного человека в публике, который громко спросил, когда будет Скрябин. Но какая великолепная тихая задумчивость, он всегда такой какой есть, нет грязной возни с собой.
15.5.1986. Аверинцев в ГИТИСе, Августин в основном, но он не понимает уникальности Августина. Ехали обратно, и Рената рассказывала о вчерашнем злом собрании литераторов, где Чернобыль приписали масонам, диверсиям. Такая оборона чистоты своей души. Это задело Аверинцева так: что же происходит, он ведет с другими яростную войну за отстаивание кабака XVII века, чтобы через него не прошло шоссе; но как отстоять всё остальное? Я вдруг ощутил как верное пророчество одну фразу из лекции Сережи: хорошо бы еще Рим покорился только готам, но потом пришли лонгобарды. И он вспомнил анекдот, где русские ворчат под африканской властью: «При китайцах нас всё-таки не ели». — Он рассказал полульюисовский загробный сюжет одной английской писательницы об умершем летчике, переживающем историю человечества от Адама.
22.5.1986. Аверинцев в ГИТИСе, античность в Средневековье, всё загадочно, и, оставляя нетронутой эту тайну, всегда оставляя ей быть, он осторожно прикасается к ней с разных сторон. И вот что главное: он католик или он православный верующий, и это значит, что, как иудей, он очень хорошо, как никто, ясно видит; он ясно видит, что хорошо служит или просто служит христианской церкви и что нет. Церковь. Εkklesia. Ориентир и защищаемое. Всегда легко видеть и знать, сколько овец спасено, есть ли приплод. И он смотрит на средневековое сердце, его чистоту, простоту; страсть к правильности, горечь о непорядке и безобразии. Много непорядка и безобразия; сердце помнит тем не менее об идеале, ждет, надеется, живет, молится, полагается на одного Бога, как Он поведет. Кто в действительности в это время ведет человека? и кто правит обществом? До этого как бы нет дела, и разве это важно; важно здесь и сейчас распорядиться своими силами. — И я слушал, многое мне не нравилось, для верующего Петрарка один из поэтов и его спор с врачом был спор гуманиста с доктором за место [294]; Данте продолжение Средневековья, возрождение словесности остается за порогом; что это для Церкви, ведь не обязательно даже и хорошо. Но я первый стал хлопать и за мной другие; нехотя расходились на заднем дворике ГИТИСа, не отпускали Аверинцева; там была Катя Корнилова, ее приятель, который записывал на ленту.
И Рената сказала, что это островок другой культуры, а я — что единственно возможной, и это правда. Как в 1969-м рухнуло всё мое преподавание английского, так теперь — весь мой «Ренессанс»; он ведь весь вырос из другого начала.
26.5.1986. Немного Данте, которого я пытаюсь защитить от злого Жильсона, ядовитой змеи, потом вакханалия сборов, термос, бумага, ящик, подзорная труба, Ваня мечется между машиной и подъездом, важная Маша заставляет себя ждать, Катя, тонкая и уместная, бросается навстречу, дорога, на которой я демонстративно прижимаю желтый ВАЗ, пока Рената говорит им в окно, как дурно выбрасывать мусор из окна. Но ведь всё равно все бросают. На шалаше разрушительный Ваня спешит действовать, потом, не дождавшись костра, запирается в машине.
20.6.1986. Везу детей Эвереста (так написалось) во Внуково, кратко купаюсь, а с северо-запада в полнеба нависает гроза.
23.7.1986. Дети Аверинцевы такие мягкие, такие приятные. Ваня плачет, рыдает, что вытащенную из пруда рыбку по настоянию Маши и Кати пустили обратно в пруд. При расставании так нежен, так целует. Я говорю в дороге о лете, как оно портит неработающих, как зима braces up. «А мой папа всё время работает летом, и он и тогда и тогда хороший».
6.8.1986. Если ты хочешь говорить, дождись сначала молчания или выйди в молчание, как счастливый Аверинцев.
11.8.1986. Аверинцева мы увидели, он затрапезно шел по дачной улице с затрапезной Ириной Ивановной Софроницкой. Он попросил оставить ему на день «La bêtise» [295] и рассказал стишок в новом жанре бетизок о том, что если очень осторожно выглянуть из-за Москвы-реки, то можно увидеть большевика с его дерзостной, вариант мерзостной физиономией, но он, однако, медленно растворится в тумане. Вечером я не вошел в их двор, разлегся тихонько в машине, чтобы смотреть на звезды, он вышел меня искать, прочитал непонятные мне греческие стихи о звездах. Мы взяли у него только что привезенный ему свежий номер «Огонька» с его интервью.
12.8.1986. Интервью Аверинцева. Он под длинной усыпляющей по сути дела беседой об Арбате, о музее Скрябина дает почувствовать горную породу, такую подводную скалу, на которой можно стоять. Это «подлинность», в конце — жить не по лжи; и к этому правилу уместно прибавлено, «и не поддаваться лени ума и сердца». Это явно против «сторожей» и «трансцендентальных людей».
16.8.1986. Встаю и думаю, человек справился с судьбой во всех видах ее, кроме смерти и уничтожения, и стал оттого страшно скучен, и всё же: нет больше повторения, Глюксман может биться о будущем, не имея будущего, ставить на amour et chance. Я сказал это Аверинцеву, он сказал, об этом я должен подумать, что значит: это мне кажется опрометчивым и неверным. А брак, сказал он немного спустя. Но ведь человек теперь хозяин, сказал я. «Человек проходит как хозяин», задумчиво сказал он. «Это страшно».
В «Огоньке» он был как бы на чужом дворе и должен был отчасти держаться их манер. Когда ему вписали, что нельзя осуждать никого, кроме клеветников, ненавидимых народом, он конечно сразу выбросил, что за безобразие; но с несколькими перестановками смирился. — Он заехал на минуту отдать плащ и шляпу старому Иванову в Крекшино, сидевшему, преподававшему в Духовной академии. Иванов как-то сказал ему, что он, Аверинцев, решает немыслимую математическую задачу, построить фигуру, которая проходила бы в трубу и круглого, и треугольного, и квадратного сечения. Аверинцев обстоятельно рассказал о старике, короле гномов: он гневлив, гномы ведь такие… Он раздражен некоторыми сторонами обрядности, иногда нападает на тех, кто, по апостолу Павлу, «не ест». — Аверинцев человек, который серьезно и важно относится к тому, что сейчас есть, и это очень редко то, что можно видеть глазами, немногим чаще то, что можно слышать, в гораздо большей мере это душевное состояние человека, Аверинцев его словно вдыхает, осязает; и еще больше, безраздельно, дух, неуловимые веяния. У него всегда праздник, рандеву, таинственный выход к источникам питания. Он рассказывал, как переходил площадь с большим движением в Риме: глаза на купол церкви, размеренным шагом, не глядя на машины.
28.8.1986. Маша Аверинцева часто бывает кислая, она мила, но теряется, теряет голову перед бойкими уверенными подругами, идет на алтарь за Машей Асмус, бросив нашу Катю. Катя замечает такую черту и плачет. Наталья Петровна одна, на ней дети и дом, заботы о даче, Аверинцев там, где ему лучше.
6.9.1986. С Аверинцевым, Наташей и вещами в Москву. Наташа так глубоко, прочно счастлива, что вечная суета, кухня, покупки уже не задевают ее; она и небрежничает с порядком, с детьми тоже от счастья, чтобы спокойней блаженствовать. Аверинцев говорил о грузинах, их серьезном уважении к родителям, и главное тут, что он и с грузинами просто удивленно счастлив, а все слова уже потом. Он купается в этом счастье, мир ему кажется немножко нелеп, но от мира ведь можно отвернуться.