Страница 10 из 23
При другом обстоятельстве, когда Иоанн, подавленный неустанными трудами, отправился отдохнуть и подышать горным воздухом пустыни, к нему полетели письма со стороны пасомых, которые умоляли его возвратиться поскорее, и он возвратился, хотя здоровье его требовало бы еще отдыха и укрепления. Взойдя на свою кафедру, он говорил: «Неужели правда, что вы помнили обо мне в мое отсутствие? Что до меня, то я не мог забыть о вас ни на мгновение. Плененные телесной красотой повсюду, где только ни ходят, носят в своей мысли любимый образ; так и мы, плененные красотой ваших душ, повсюду носили ваш образ в сердце своем. И как живописцы чрез соединение красок воспроизводят вид предметов, так и мы, представляя себе вашу ревность к нашим беседам, вашу любовь к проповеди, ваше благоволение к проповеднику и все отличающее вас добро, делали из ваших добродетелей, как из красок, образ ваших душ; созерцание его облегчало нам скуку отсутствия. Сидя или стоя, в покое или движении, в доме или вне его, везде и всегда мы были преследуемы этими мыслями; даже самые сны наши заняты были вашею любовию, и во время ночей, как и в течение дня, мы питались сладостью этих воспоминаний, повторяя слова Соломона: «Аз сплю, а сердце бдит»… (Песн. II. V, 2).
Я уступил вашим настояниям, предпочел скорее возвратиться, не выздоровев, чем, ожидая своего выздоровления, испытывать вашу любовь… Вот почему я встал и пришел к вам» 10. Вот поистине добрый пастырь, готовый положить душу свою за овец своих!
Но, добровольно подчиняясь этой до крайности сильной любви своей паствы и потворствуя ей в этом отношении даже до пренебрежения своим здоровьем, Иоанн не упускал случая укорить своих слушателей за легкомыслие и увлечение внешними красотами речи, а не ее внутренним содержанием, требовавшим нравственного возрождения. Когда слушатели, в восторге от увлекательных бесед своего любимого проповедника, по обычаю тогдашнего времени разражались громом одобрительных рукоплесканий, Иоанн строго говорил им: «Я не желаю ни ваших рукоплесканий, ни этого шума. Все мое желание, чтобы вы, в безмолвии выслушав то, что я говорю вам, применяли это наставление к жизни. Вот похвалы, которых я желал бы… Вы ведь не в театре, не перед актерами, здесь школа духовная, и вы должны доказывать свое послушание вашими делами. Только тогда я буду считать себя вознагражденным за свои труды» 11. Такие укоры, конечно, многим не нравились, и находились люди, которые даже не стыдились поносить проповедника и смущать совесть его паствы. На борьбу с этими злыми людьми Иоанн должен был тратить немало времени и трудов; но он с безграничным самоотвержением прощал все такие злословия, когда они касались лично его. Зато глубокою скорбью поражалось его сердце, когда по тем или другим причинам слушатели охладевали к его беседам и увлекались какими нибудь новыми театральными увеселениями.
Подобные явления бывали нередко среди этого горячего, страстного, легкомысленного и подвижного народа, который быстро менялся в своем настроении и в один день мог испортить то, что созидалось годами. Как ни дорог был им златословесный проповедник, о котором они тосковали, когда не видели или не слышали его в течение нескольких дней; но достаточно было устроить в театре какой нибудь необычайный ипподром с его увлекательными скачками, как антиохийцы покидали церкви и устремлялись смотреть на лихие скачки. Такое непостоянство и легкомыслие до крайности огорчало великого проповедника, и он неоднократно с горечью восклицал: «Неужели напрасно тружусь я? Неужели сею я на камне или среди терновника? Опасаюсь, что мои усилия не приведут ни к чему» 12.
Еще более огорчало его неблагоговейное поведение в церкви. «Можно ли сказать? Церковь сделалась театром! Сюда приходят женщины, одетые с большим неприличием и бесстыдством, чем те, что блудодействуют там. За собой они привлекают сюда и бесстыдников. Если кто хочет соблазнить женщину, никакое место, мне думается, не кажется ему удобнее церкви; и если кому нужно продать или купить, церковь ему кажется удобнее, чем площадь. Здесь сплетничают, здесь выслушивают сплетни более, чем где нибудь, и если вы желаете знать новости, то здесь вы узнаете их более, чем у судилища или в приемной врачей… Терпимо ли это? Можем ли мы снести это? Каждодневно я утомляюсь и терзаюсь из за того, чтобы вы вынесли отсюда полезное назидание, а вы уходите с большим вредом, чем с пользой» 13.
Но приступ негодования и гнева тотчас же уступал место любви и прощению, лишь только проповедник замечал действие своего укора. Не вынося своей собственной суровости, он уже спешил загладить ее и просил прощения у своих легкомысленных духовных детей. «Чувствую, – говорил он, – что я употребил слишком жестокие укоры. Простите меня. Так бывает со всякой болящей душой. Но это я говорю не от враждебного сердца, а от беспокойства за вас любящей души. Поэтому ослабляю свою суровость» 14.
Бывали случаи, когда непостоянство и ветреность антиохийцев еще более выводили Златоуста из терпения и он метал в них громы праведного гнева, но и среди этих раскатов обличения и укоров всегда слышался господствующий тон любви. Пастырь строго укорял свою паству потому, что любил ее, и она смиренно сносила его заслуженные укоры, потому что и сама любила его. Это были два друга, соединенные между собою неразрывными узами любви и преданности. Серьезная и глубокая, равно как и святая, любовь Иоанна к своей пастве отнюдь не походила на то лживое ласкательство честолюбцев и народных трибунов, которые своей лестью опьяняют толпу, чтобы легче подчинить ее игу своего самовластия. Иоанн был чужд всякого подобного ласкательства, умел говорить горькую истину в глаза своим слушателям; но если когда высказывал к ним любовь, то от всей глубины искреннего сердца. Какою неподдельною искренностью звучат следующие его слова: «Я ношу вас в сердце своем, вы занимаете все мои помыслы. Велик народ, но велика и любовь моя к нему, и вам не тесно будет в душе моей. У меня нет другой жизни, кроме вас и попечения о вашем спасении» 15.
Будучи истинным выразителем духа Христова, св. Иоанн в качестве пастыря главным образом заботился о тех труждающихся и обремененных, которых с безграничной любовью призывал к Себе и Сам Спаситель Христос. Его любящее сердце особенно было открыто для меньшей братии, и он, как попечительный отец, вникал во все ее нужды, не только духовные, но и материальные, житейские. Когда положение бедных жителей становилось почему либо особенно тяжелым, Златоуст смело выступал ходатаем за них, и если причиною ухудшения их положения была алчность или притеснения со стороны богатых, то он как истинный народный попечитель сильно укорял последних, не жалея слов для изобличения их алчности и жестокости. По временам проповеди Иоанна почти исключительно заняты были положением бедных жителей города, так что высказывались даже упреки ему за то, что он только и говорит о бедных, как будто другие и не заслуживают его внимания и назидания. Златоуст на это отвечал, что ему дорого спасение всех, богатых или бедных; но о бедных он особенно заботится потому, что в попечении пастыря нуждаются не только их души, но и тела, почему и Спаситель на страшном суде будет спрашивать, накормили ли мы голодного, одели ли нагого. «Посему я не перестану повторять: давайте бедным, – и буду неустанным обвинителем тех, кто не дает» 16.
И действительно, он никогда не переставал повторять этого призыва и был истинным отцом бедных и нищих, тем нищелюбцем, нищелюбие которого и сделало его особенно дорогим для православного русского народа, и доселе считающего нищелюбие и милостыню главною добродетелью всякого истинного христианина.
Милосердие св. Иоанна Златоуста ярко обнаруживалось и в его отношении к грехам и порокам своего народа. Сам будучи великим и суровым подвижником, он был непримиримым врагом и обличителем всякого греха, неумолимым гонителем всяких пороков и страстей и вел с ними ожесточенную борьбу. Зорко следя за всеми движениями как во внешней, так и во внутренней жизни своей паствы, он грозно бичевал все уклонения от святости и христианского долга, и его обличительные речи по временам звучали как раскаты громов небесных, и слушатели трепетали, представляя себе те страшные муки, которые они уготовили себе своими делами. Но эта вражда ко грехам и порокам у св. Иоанна никогда не переходила во вражду к самим грешникам. Напротив, чем сильнее он метал громы обличения против грехов, тем большими сожалением и любовью проникался к самим грешникам, видя в них заблудших овец, требующих любящего попечения пастыря. Поэтому, лишь только он замечал действие своих угроз, как смягчал свой тон, вместо громов из его уст раздавались слова любви и ободрения, и главным предметом его беседы становилась уже бесконечность милосердия Божия, пред которым всякий человеческий грех тонет, как капля в океане.