Страница 1 из 6
А.В.КарташевСУДЬБЫ «СВЯТОЙ РУСИ»
1
Спор номиналистов с реалистами извечный. Он постоянно преломляется и в наших современных спорах. Как только мы произносим слово народ, нация, национальная душа, ее призвание, т.е. говорим о весьма реальных, живых и ценных для нас предметах, так мнимо «строгие» ученые останавливают нас и просят осторожнее обращаться с столь «общими и туманными» понятиями.
Современные номиналисты начинают нам доказывать, что содержание данных идей неопределимо, ибо текуче и изменчиво в порядке непрестанного развития; что национальный характер слагался в истории под воздействием множества влияний, часто сторонних и чуждых; эти влияния идут непрерывно до наших дней, и ничто не ручается за устойчивость «духа нации» на завтрашний исторический день.
При кажущейся основательности, такие суждения лукавы и неверны. Они берут вопрос в мертвой математической абстракции, в отвлеченных рамках космического, а не исторического времени и в перспективе столь же отвлеченной, мнимо бесконечной эволюции. На самом деле достаточно указать на простые эмпирические факты, чтобы сбить эту номиналистическую метафизику [1].
Все народы и культуры и древности, и нового времени, раз выступив на историческое поприще, никогда не существовали в виде какой-то протоплазмы, переливающейся из одной формы в другую. Не было ассиро-вавилонян, переливающихся в персов, персов – в египтян, египтян – в греков и т.д. Напротив, от исторического начала до их исторической смерти, если таковая уже наступила, народы являлись и являются устойчивыми и неразложимыми типами, явно подвластными закону биологической индивидуализации и самосохранения, аналогичному закону устойчивости органических видов.
Египтянин всегда был египтянином, римлянин – римлянином, еврей – евреем, араб – арабом, армянин – армянином, как и русский – русским, начиная с первых свидетельств о русском характере арабских и византийских историков IX века. Народы столь же четко индивидуальны, как различны их языки, и степень их исторической изменяемости не превышает степени изменяемости языков, всегда остающихся в своем русле и не сливающихся с руслом истории другого языка.
Эта-то историческая индивидуальность народов, их типа, их гения, их призвания единственно и интересует нас практически, когда мы устанавливаем духовный образ и высший долг служения нашего народа в пределах отмежеванного ему Провидением исторического времени, пусть относительно и малого в сравнении с космическими мерками, но реально для нас существующего и реально заполненного конкретным развертыванием судеб и творчества живого русского соборного лика.
Вот наш реалистический, нравственно-религиозный и – смеем прибавить – православный подход к вопросу о душе русской культуры и ее верховной цели, ее энтелехии. Пред нами нет препятствия в мертвой изгороди отвлеченных номиналистических построений.
Живая душа русского народа, создавшего Россию не только как государство, но и как нацию и культуру, как цельный духовный организм, для нас есть непосредственно данный, опытно сопереживаемый факт.
Онтологическое доказательство бытия качественно определенной Руси – в нас самих, в нашем самосознании, как и онтологическое доказательство бытия Божия.
2
Каково же это качественное самоопределение Руси–России? Опять-таки реально, эмпирически раскрывшееся и закрепленное в 1000-летней истории? Русь нарекла себя «святой Русью». Ни нашей матери греческой церкви–нации, ни православным сирийцам и арабам, ни нашим братьям славянам, ни соседям румынам – никому не полюбилось назваться так, по крещению и вере.
Греция охотно величает себя «великой», как Англия «старой», Германия «ученой» и Франция «прекрасной». «Святым и избранным» назван был только библейский Израиль, несмотря на его низменные инстинкты сребролюбия и материализма, и современный Израиль продолжает сознавать себя таковым. В этом самосознании Израиля и Руси, бесспорно, есть нечто дерзновенное и ответственное.
Никто, во имя научной критики, не может возразить, что столь возвышенное до претенциозности имя Руси есть плод «литературы» – канцелярски ли напыщенных перьев тиунов и дьяков, официальной ли литературы иерархов и церковно- правительственных актов, литературы ли монахов и книжных просвещенных людей, передовых носителей культуры старого времени.
Характерно, что вся наша древняя письменность, довольно богатая и церковно-патриотическими произведениями, вплоть до XIX в. не знает термина «святая Русь». Она – плод низового, простонародного творчества. Он родился и хранился в неписаном народном предании, «каликами перехожими» в так называемой народной литературе. Как «красно солнышко», «море синее», «мать-земля сырая», так и этот алмазный самоцвет – «святая Русь», «святорусская земля» – рассыпан по сказочным полям былин и духовных стихов.
В нем нет ничего сочиненного «господами»-«варягами» [2]. Наши культурные «варяги» дознались о нем только в XIX в. из народного творчества и до сих пор еще не научились обращаться с ним, не разгадали его: явный знак, что это не их ума дело, что они только бессильные комментаторы того слова откровения, которое они получили из недр народного сознания, что «святая Русь» есть «глас народа», vox populi.
Об этот разительный факт должны разбиться кощунства некоторых наших варягоманов, презрительно лишающих русский народ, как пустой «этнос», не только дарований государственных и культурных, но и религиозных; для них нет народа-богоносца, а есть только «варяги»-богоносцы, и притом несущие бездарному народу богоносный свет «ex occidente» (!!!). Над ними в сотый раз оправдывается слово вещего поэта:
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
3
Когда же именно живое народное слово дошло до этого речения «святая Русь», когда его зачеканило и какой соединило с ним смысл? О хронологии устного творчества можно лишь гадать, и потому обратимся к твердой отправной почве документальной истории и датированной собственной литературы.
Как губка воду, легко впитал в себя греческую веру русский народ.
Таков общий вывод, вытекающий из внимательного рассмотрения истории первоначального распространения христианства по русской земле. «Огонь и меч» в новгородском эпизоде Добрыни и Путяты чисто политической природы и врывается в эту историю, как чуждая ей случайность. Крещенный по приказу сверху, «не только волею, но и страхом повелевшего», русский народ тем не менее с величайшей легкостью и быстротой по всем концам еще слабо объединенной русской земли стал народом «крестьяньским–християньским» и стал технически именно так называться (Устав св. Владимира; ХII в. – Завещ. грам. св. Антония Рим).
Воспринятую греческую веру русские домонгольского времени не называли православием, а просто «верой крестьяньской», и как таковую противополагали ее всем «верам поганьским» и даже «латыньской». И чем упорнее было сопротивление христианской миссии в среде окраинных инородцев (финнов), тем быстрее и характернее в сознании именно русского, колонизующего, «державного» населения его «крестьяньство»–христианство сливается с его русскостью. Власть к XIII в.
подчеркнуто называла свое коренное, крещеное население «к(х)рестьяньством» в отличие от некрещеного, от всякой чуди; причем и «чудь» крестившаяся приобщалась к «крестьяньству», ибо через это русела. Церковное влияние в новых законах, обрядах и быте, требовательно отделяя «хрестьян» от всех иноверцев как «поганых», тем закрепляло это отождествление юного национального сознания с принадлежностью к «вере крестьянской».
Монгольско-татарское иго Русь встретила с ощущением своей «чистоты» и крещености – «крестьянственности», оскверняемой «Идолищем Поганым». Под этим больным ударом впервые начало формироваться общерусское национальное сознание именно как Руси христианской. И забрезжил над всеми концами разрозненной, но церковно объединенной русской земли единый идеал освобождения христианского народа от «засилия поганского», от «належащей мглы языков» жуткой, темной, «бесерменской» Азии.
В этом самочувствии в XIII и XIV вв. Русь слилась с своими учителями в христианстве – греками, которые претерпевали веками одоление со стороны басурман-сарацин, а теперь и турок, уже вступавших одной ногой в Европу и фактически державших Византию в тесной осаде. Это единство переживаний всего тогдашнего православного мира особо способствовало усвоению и единого полуапокалиптического церковно-политического мировоззрения, от греков заимствованного и нами.