А. Амман

«Прощай, царственный храм… Прощай, храм Святых Апостолов… Прощай, епископский престол.

Прощай, великий город, прославленный надежностию веры и любовью ко Иисусу Христу.

Прощайте, Запад и Восток, ибо за вас я боролся, и вы воздвигли на меня брани.

Прощайте, дети мои, храните сокровища, вам доверенные. Вспомяните о моих мытарствах, и да пребудет с вами милость Господа нашего Иисуса Христа».

Григорий составил завещание, текст его дошел до нас. Он завещал все свое состояние «православной церкви назианской, дабы пеклась о бедняках, на оную церковь надежду имеющих». Он вернулся в родной город, недолгое время руководительствовал там, подыскал епископа и удалился в Назианз, где владела землей его семья; там он до самой смерти предавался сочинительству и созерцанию. Умер Григорий в 390 г.

СОЧИНЕНИЯ

От позднего периода его жизни сохранилась переписка и стихи. Большая часть писем (общим числом 445) написана им из последнего уединения. Он сам составил из них собрание для своего внучатого племянника. Письма, как правило, короткие, и слог их безупречен: Григорий – мастер эпистолярного жанра. Письму должно, полагал Григорий, иметь четыре свойства: «краткость, ясность, обаяние и простоту». Вот его ответ софисту, который посчитал себя обиженным:

«Увы мне, невежде. Сколь же я неловок и неучтив! Я укорял софиста за гордыню его, а сам упустил из виду обычнейшее присловье: зачем лысому стукаться лбом с бараном? Впредь буду помнить свое место».

Переписка Григория – ключ к его внутреннему облику. Для друзей он изыскивает особые слова, слог его изобилует находками: «Ты – мое дыхание, и я живу лишь надеждою свидеться с тобой» (Письмо 6); «У каждого своя слабость: я пристрастен к дружбе и друзьям» (Письмо 94); «Наяву или во сне меня волнует только то, что касается тебя» (Письмо 171).

Многочисленны его рекомендательные письма, ибо знакомства его были широки, а заступничество действенно. Видя страдание или нужду, епископ не мог не придти на помощь; особенно его огорчали грубость и неблагодарность. Письма – свидетельство прежде всего его человеческой чуткости. В нем, казалось бы, излишне занятом собой, милосердие все же преобладало, и чужие нужды были ему ближе своих.

С первого до последнего дня он жил поэзией. Главные поэмы написаны им на склоне лет. В них сказывается апологетическое устремление доказать, что христианская культура по своим возможностям ничуть не ниже языческой. К тому же гностики ввели в обычай перелагать вероучение стихами, безнадежно его при этом огрубляя. Арий сочинил целую стихотворную рапсодию с изложением своей доктрины под названием «Талия». Александрийские грузчики, моряки и торговцы распевали его стишки на улицах.

ПОЭТ–ХРИСТИАНИН

Григорий, в свою очередь, написал тридцать восемь догматических поэм, изъясняющих великие истины веры. Особенно ему удались поэмы нравственного содержания. В них он передает тончайшие чувства, повествует о своих радостях, заблуждениях, разочарованиях. Это пространные поэтические медитации. Самая длинная поэма, «Pro vita sua», насчитывает 1949 ямбических стихов. Эта автобиография, обнажающая сокровенную жизнь беспокойного сердца, столь выразительна и проникновенна, что напрашивается сравнение с Августином.

Григорий стремится обновить поэтическую форму (в ту эпоху писались чаще всего вялые, манерные, неодухотворенные стихи), в душевных переживаниях христианина он находит новый источник лирического вдохновения.

Вчера, угнетенный тоской,

один, удалившись от всех,

сидел я в тенистом лесу,

надрываясь сердечною болью.

Мне неведомо, отчего

к облегченью моих скорбей

служат безмолвные речи

к сердцу и в сердце моем.

Ветерок подпевал неумолчным птицам,

и лиственный кров источал душистый покой,

сладостный для сокрушенного сердца.

И тяжелила меня многотрудная боль

бременем, еле посильным.

Буколические мотивы поэт часто заимствует у Гомера и Феокрита, но это лишь обрамление. Душа его впитывает теплое сияние античности, ощущает трепет, пронизавший древний мир со времен Эврипида, вопросы коего о жизни и смерти остались безответными. Григорий внял им и отозвался христианским упованием.

Коль по исходе отсюда

приемлет меня бытие без конца и границ,

как нам речено,

скажи, разве в жизни нашей не смерть

и разве не в смерти мы обретаем жизнь

вопреки помышленьям твоим?

Раздираемый противоречиями, Григорий противополагает свою веру и свой опыт, красоту Образа и отражения Господня и мрак, замутняющий его. «В душе и в мире, о сколько борений, искажающих красоту Твоего божественного образа!» Назианзин всю жизнь был чувствителен до подавленности и глубоко переживал расщепление человеческой жизни между внутренним видением и действительностью, между возвышением души и вялостью плоти, между живостию духа и тягостию тела: сердце его было разверстой незаживающей раной.

Он ощущал – и описал нам – и порыв к нетленному блаженству, и непрочность земного, ускользающего от нас счастья. «Итак, ведаем сами и величие, и низость нашу, ибо мы вместе земные и небесные, тленные и бессмертные, наследники огня и света и порождения мрака, и дается нам по выбору нашему» (Проп., 14, 7).

Сильнее всего Григорий жаждал сближения с Богом, единения с Ним. И по мере сближения все яснее становилась непомерность разделяющего расстояния. «Ты зовешь, Ты призываешь, и я устремляюсь к Тебе», – и чем ближе сияние славы Божьей, тем мучительнее ощущение собственной немощи.

В поэзии его то и дело сквозит молитвенный, псалмопевческий настрой: он взыскует и страдает. Все события жизни Григория, вплоть до самых незначительных, обостряли его чувствительность, раздвигали воображение. В одном из константинопольских поучений он уподобил свое душевное смятение морской стихии.

Хрупкое здоровье к старости еще ухудшилось, и терзания стали неимоверными: жажда Богообщения и тяжкая немощь плоти усугубились возрастными хворями, бесовскими наваждениями, сознанием своей греховности. Однако старческое уныние неизменно преодолевалось озарением, христианским упованием. «Любовь пересиливает все», как сказала Жанна д'Арк на костре.

Поэзия Григория – не просто трагедия болезненной чувствительности, но драма совмещения жизни и веры. Поэзия была не ответвлением его жизни, а ее излиянием и разрешением, продолжала и дополняла его богословские умозрения. Для него, как и для Августина, богословие сливалось с молитвой, зреющей в глубинах жизненного опыта. Созерцание христианских таинств завершается великолепной поэтической строкой: «О пресвятая Троица, свод жизни моей». Его богословский путь – через очищение к возвышающему созерцанию; все пространство духовного поиска представлено в его поучениях и в его поэмах, и все это – история его собственной жизни. Совершенно очевидна органичность его богословия, где размышление неотделимо от очищения. Богословие для него – обнаружение священных тайн и божественной мудрости, целиком облекающих человеческую жизнь.

Не следует забывать, что этот поэт, подобно св. Иоанну Креста, – суровый аскет; что это богослов–мистик. Да, у него чувствительное, надорванное сердце; но когда вера под угрозой, когда оскверняются таинства, он несгибаем, и это женственное сердце оказывается тверже стали.

Редкий богослов был столь отчетливо последователен в вероучении. Греческая церковь обрела в нем свой голос. Проповеди его переписывали, иллюстрировали, украшали миниатюрами, подобно евангелиям. Некоторые рукописи представляют собой шедевры изобразительного искусства. В греческой литургии используются его проповеди и стихи. В греческих собраниях проповедей ему отводится то же место, что Августину на Западе. Из всех ораторов христианской древности он был самым популярным. Именно он, Назианзин, предстательствует за греческую церковь в росписи храма Санта Мария Антика, воздвигнутого на месте римского форума.

Этот противоречивый человек сумел совместить богопочитание и любовь к словесности; служа Единому, он служил и ей–и это в лоне Церкви, далеко не всегда благоволившей красноречию и поэзии. Для него не было пропасти между Богом и собственным творчеством, ибо в творчестве своем он обретал сопричастность Слову. В этом и есть тайна достигнутого им единства. Голос его вливается в общий хор творения вокруг Христа–зиждителя. Григорий неизменно остается самим собой, говорит ли он с людьми или с Богом.

Первая проповедь Григория, где он изъясняет жизнь христианина как уподобление земному пути Господа. Христианин – соучастник страстей, смерти и воскресения Христа .